Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Страница "Литературного Кисловодска

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки

Станислав Подольский. Проза

Автобиографические заметки и список публикаций
Попытка автобиографии
Облачный стрелок
Евангелие от Анны
Побережье
Новочеркасск - 1962
Черные очки
Борис Леонидович Пастернак
Упражнение на двух расстроенных струнах
Старый Кисловодск
Мама неукротимая
Глеб Сергеевич Семенов
Ирина Анатольевна Снегова
Памяти творянина (о А.Т.Губине)
Тигровые заросли (о А.Т.Губине)
Маэстро Рощин
Микроновеллы
Учитель и другие
Офеня
Заветы вождя
Председатель земшара
Конница - одним, другим - пехота...
"Враг народа" Мойше Рубинштейн
Снежный человек Алазян
Обелиск
Слуга
Ювелир

Станислав Подольский. Стихи

След тигра
Стороны света
Жгучий транзит
Подземная река
Азъ есмь
Дождь
Старые сосны
Тексты
След тигра
12 стихотворений
Стихи, опубликованные в "ЛК"
Из стихов 1990 г.
Из стихов 2001-2002 гг.
Свободные стихи
Ледяная весна свободы
"Литературный Кисловодск", N75 (2021г.)

Ст. Подольский

ПОЭТЫ МОЕЙ ЮНОСТИ
Ирина Анатольевна Снегова

1963 год. Уже расстреляли митингующих рабочих в Новочеркасске. Уже вовсю "закручивают гайки" в духовной жизни СССР, но прежде всего России...

И вдруг на обычном книжном уличном развале примечаю книжечку явно стихотворений, необычно, мощно оформленную: на обложке только имя автора и имя книги - чёрное с алым - "Ирина Снегова. Август" - плакатным шрифтом. Так вызывающе в ту пору оформлял свои книги только Андрей Вознесенский: "Треугольная груша". Но здесь ещё проще, ещё мощней, без нарочитых странностей и намёков - "вот она я"!

Сборник, конечно же, купил - может быть, на последние студенческие копейки (13 коп., цена "полукотлеты" в студенческой столовке). И не пожалел!

Сосны качаются, сосны шумят,
Сосны склоняться к земле не хотят,
Но ломит их ярость осеннего дня...
Спасибо тебе, что ты любишь меня!

Музыка мерных строк. Неизбежность событий. Нелогичность восклицания. И неожиданное спасение - любовь! Сразу что-то настоящее, правдивое. Стихотворение за стихотворением - какие не приняты были в официальной женской поэзии того времени - какой-то протуберанец духа шестидесятых годов! Обычно образ советской лирической героини рисовался в виде самоотверженной, всепрощающей, безвинно страдающей плаксы (к примеру Вероника Тушнова): "Ты жестокий изменщик, эгоист, бабник! И всё равно я тебя прощаю, жду, люблю". И вдруг - отважная, независимая, даже неукротимая женщина. Никому не прощает, даже себе:

Что делалось с водой! Она гуляла!
С утра играли волны в чехарду.
Вода смывала пляжи и причалы
И прочь гнала курортников орду.
Но дурь прошла, и сходит тишь морская
Похмельным покаяньем на неё.
И маленьким купальщицам в угоду
Она прильнула к берегу, лучась...
Погладь её, ручную эту воду...
Ударь её! Она как я сейчас!

Примерно в это же время Алла Пугачёва сорвала маску покорной грусти с современной женщины, взбунтовалась - на внешнем, эстрадном уровне.

На глубоко внутреннем уровне это сделала, по-моему, Ирина Снегова.

Разумеется, немедленно написал "письмо автору" (в ту пору я был что называется "без тормозов"). Отправил отзыв в адрес издательства. Как ни странно, письмо не выбросили в мусорную корзину (как частенько делают в наше время), передали Ирине Анатольевне. Ещё удивительней - она откликнулась! Завязалась переписка, а потом почти дружба. С одной стороны, Ирина Анатольевна поругивала мою литературную стряпню. С другой - сама с трудом пробивавшая свои публикации - ходила по редакциям, пытаясь опубликовать мои вирши: что-то, видимо, трогало её в моих литературных попытках.

В 1965 году, защитив диплом инженера-механика, с помощью старшего брата я устроил себе подарочную поездку по столицам: "Москва- Ленинград", - в фантастической надежде предложить свои стихи центральным журналам и издательствам. - Наивно и трогательно!

В приёмной комиссии Лит.института им. М. Горького, куда я сунулся с практичной целью на три-четыре года обосноваться в столице, а заодно подправить свои провинциальные познания и умения литературные, мне твёрдо отказали, объяснив, что мои стихи, особенно проза, находятся "далеко за гранью литературы" (нашей, передовой, советской). В редакциях журналов на меня смотрели, говоря словами В.В., "как в афишу коза": странно отводя глаза в сторону, будто нечто скрывая. Иногда объясняли всё же: "У вас странная лексика, тематика. Сейчас так не пишут. Это не наш формат". И тому подобное... У меня хранится целая коллекция журнальных отказов тех лет: стандартно, но любопытно. Один мой добрый приятель, настоящий москвич (москаль!), острый, неунывающий человек (потом он уехал в Германию: отчаялся, видимо - и я потерял его след), поэт Вадим Ковда так показывал мне в лицах отношение к неизвестному "прихожанину с улицы" в столичных редакциях. - Новичок робко протискивается в приоткрытую дверь редакции. Взоры лит.сотрудников вопросительно обращаются к нему. У зав.редакцией происходит внутренний монолог: "Кто такой? Известный или не известный? Заплатит или не заплатит? Донесёт или не донесёт? Посадит или не посадит?" Если на внутренние вопросы поступают отрицательные внутренние ответы (Вадим моментально входит в роль зав.реда. Лицо его свирепеет. Поднятая нога устремляется к воображаемому посетителю) - пошёл вон! Примерно такие ответы я получал в редакциях. Правда не так откровенно грубо. В издательстве "Современник", например, мне даже показали в качестве образца настоящей поэзии стихотворение какого-то "рабочего поэта": "Трактор в поле дыр-дыр-дыр. Мы за мир!"

- Издевается, - подумал я, глядя на доброжелательного губастого лит.раба, - или сумасшедший...

Нравы в советской литературно-издательской жизни были крутые. К примеру, в престижном издательстве "Советский писатель", в редакции поэзии, среди ординарных сотрудников был-таки умный и рисковый редактор. Всё необычное в поэтической продукции того времени, как правило проходило через его руки, с его решительной поддержкой. Звали его Фогельсон (птенчик - порусски, кажется). На волне надежд и ожиданий шестидесятых ему предложили было: "Вступай в партию (он был единственный беспартийный в коллективе редакции) - назначим тебя зав. редакцией поэзии". Он пересилил свою аллергию к партии, вступил. А его так и не назначили заведующим. Кончилось всё трагически.

Ещё пример. Был у нас здесь, в провинции, способный литератор, Александр Ревенко, если не ошибаюсь. Окончил лит.институт им. Горького. Удачно женился на москвичке, сотруднице ЦК ВЛКСМ. Перебрался в Москву. Устроился редактором в могучее издательство "Современник". Похоже, с помощью супруги, был даже назначен зав. редакцией поэзии в этом самом "Современнике". Мы, земляки его, воспрянули духом: возможно, поможет издаться в Москве!..

В день выхода на работу в новой должности он был сбит насмерть автомобилем у входа в издательство, в тихом переулочке, где часами не проезжала никакая автомашина...

Утешением в той плачевной ситуации было живое общение с редкостными людьми, настоящими поэтами. Ирина Анатольевна Снегова была из их числа.

Когда я нарисовался в столице, она немедленно пригласила меня к себе домой - пообщаться, отобедать.

Неловко ввалился в темноватую прихожую. Маленькая женщина с огромными траурными глазами смущённо бросилась помогать мне пристраивать мою куртку на вешалку. При этом, чтобы снять неловкость очного знакомства, видимо, пошутила: "Давайте, не стесняйтесь! А то мужчины обычно смущаются, когда я их раздеваю!" - и сама смутилась до крайности.

Семья собралась за обеденным столом. Ирина Анатольевна представила меня домашним. Её интеллигентный муж-архитектор (так, кажется) тоже пошутил для разрядки: "Милости просим, размещайтесь как дома. Мы привыкли к гостям: Ира частенько приводит незнакомцев с улицы. То притащит ветерана-подполковника, а то вовсе старого матроса с "Авроры". Надеялся, видимо, что от такого "гостеприимства" я немедленно поднимусь и уйду? (Есть такие господа, которые считают, что одной удачной фразой можно решить все неловкости и проблемы на свете). Не тут-то было. Во-первых, я изрядно проголодался. А в Москве тогдашней недорого перекусить была настоящая проблема. Во-вторых, я не мог допустить, чтобы милый циник одной фразой сразу убил двух зайцев: во-первых, удалил непонятного "иногороднего" гостя, во-вторых, укорил не в меру гостеприимную и романтичную супругу. Так что я как ни в чём не бывало уселся к столу. Правда, что тогда ели, не помню. Зато запомнил другой эпизод этой встречи.

После трапезы Ирина Анатольевна пригласила меня, наверно, в свой кабинет - небольшую комнату с изрядной и старинной, судя по томам с позолоченными корешками, библиотекой. Пока я обласкивал взглядом книги на полках, Ирина Анатольевна позвонила куда-то, объяснив мимоходом: "Там устраивают престижный семинар для литературной молодёжи. Попробуем проникнуть... "

По телефону состоялся разговор:

- Пригласите, пожалуйста, Игоря такого-то ( возможно, бывшего сокурсника по лит.институту, судя по доверительной интонации разговора. Вообще говоря, поэтов там не создавали, но литературных чиновников - успешно!).

- Игорёк, здравствуй. Это Ира Снегова. Говорят, у вас там готовится семинар молодёжный?

- Да... Вот-вот...

- У меня гостит способный молодой литератор. Нельзя ли его в этот семинар пристроить?

- А у него есть московская прописка? (Последовал вопрос, как я понял).

- Прописки нет... Но у него есть талант. (Я удивился моментальному и находчивому ответу).

- Таланта недостаточно. Талантливых у нас пруд пруди. А московская прописка ограничена. При всём желании не могу... - Был ответ Игорька.

Надо сказать, в последнее время кое-что изменилось. Приглашают на подмосковные семинары молодёжь из регионов. Некоторые здешние побывали на этих семинарах неоднократно. Даже опубликовались после этого в московских "толстых" журналах. Но тогда...

С Ириной Анатольевной лично встречаться с тех пор мне не привелось. Зато регулярно переписывались. Обязательно присылала мне она свои новые книги стихотворений: "Крутизна" (1967 г.); "Три дождя" (1971 г.); "И всё, что ты любишь" ( Избранные стихотворения. М. "Художественная литература". 1973 г.). Кстати, последняя с авторским предисловием. Оно и понятно: в стране как-то не заметно подлинной литературной критики, когда не просто хвалят-ругают автора, а глубоко проникают в его поэзию, понимают её глубинные источники и волшебство.

Все последующие книги Ирины Анатольевны издавались уже после её ухода из "быстротекущей жизни". Их мне любезно присылала её дочь Анастасия Евгеньевна Снегова, за что ей сердечное спасибо! А особенно за её заботу и труд издания книг (а ведь при этом - хождения по издательствам, поклоны "сильным мира сего", да и расходы немалые - по себе знаю!).

Между делом позволю себе шутку в адрес Анастасии Евгеньевны. Дело в том, что все девицы (и дамы, конечно) московские, похоже, убеждены, что мужики российские "иногородние" только и мечтают жениться на москвичке ради московской прописки да жилплощади в столице. И когда я в самом начале нашего знакомства заслал Анастасии Евгеньевне дружеское письмо в память о её замечательной матушке, она очень вежливо, но чётко ответила, что она замужем и очень любит своего мужа. Я не сразу, но сообразил, в чем дело - и от души рассмеялся: да, надо на корню пресекать необоснованные надежды! Хотя кто его знает... Жизнь, она непредсказуема, знаете ли.

Сказать по чести, кроме своей искренней, горячей поэзии Ирина Анатольевна поражала меня душевной щедростью и невероятным мужеством в обстоятельствах довольно свирепого существования в советской действительности...

В 1972 году из-за усиленного внимания к моей скромной персоне со стороны КГБ и яростного желания свежих перемен в судьбе, я собрал свой тощий вещмешок и улетел на Колыму. "Добилсятаки того, чего искал", как поётся в одной "блатной" песенке: увидел необъятные просторы России, познакомился с неординарными людьми, получил настоящее "второе дыхание" для творчества. Всякое было там - от восхищения до отчаяния.

Так вот (как любит говорить один мой бывший нерадивый ученик), когда я там метался вдоль ледяной Колымской трассы, "погибал и воскресал, себе на диво" (как заметил блистательный поэт, в переводах из Петрарки), Ирина Анатольевна постоянно поддерживала меня дружескими письмами, главным мотивом которых было требование-совет: "Работайте, пишите, творите - через не могу - что бы там ни было!" Слава богу, это наставление полностью совпадало с моим собственным стремлением в ту пору...

В 1975 году, наевшись и надышавшись Северо-Востоком, я возвращался домой, на Северный Кавказ. Путь мой, естественно, лежал через Москву. Я с радостью предвкушал встречу с Ириной Анатольевной: было что сказать ей, рассказать и даже показать: почти сложилась рукопись книги колымских текстов. (Издать её удалось только в 2015 г. А в 80-х это было немыслимо. Перипетии издания книги "Кавказ - Колыма. Тексты" рассказал в предисловии и приложении к сборнику). Прилетаю во Внуково (а может быть, в Домодедово?). Из аэропорта звоню Ирине Анатольевне, отвечает серьёзный и какой-то окончательный мужской голос: "Ирины нет. Она умерла".

На меня в мгновение обрушился потолок аэровокзала.

Она слала мне бодрые дружеские письма, находясь в онкологическом центре, умирая среди умирающих... Более того, Ирина Анатольевна там творила, после её ухода вышла в свет единственная её книга прозы с памятным мне названием - "Как бы там ни было...". На обложке её имя - тем же огромным плакатным шрифтом, что и в ранней книге "Август", только чёрным по белому, без алого...

Эта скромная по объёму и оформлению книга прямо говорит об огромном, неосвоенном в полной мере Ириной Анатольевной материке творчества - о прозе. Зато в этой единственной книге есть потрясающие тексты. Рассказ "Белые гольфы" - один - стоит по моему (если не превосходит нравственно) всего "Ракового корпуса" А. И. Солженицына: драматизм, глубоко затаённая трагедия, поразительная человечность, яркие и точные характеры... Оторваться от повествования невозможно, хотя и жутковато порой...

Особая страница творчества Ирины Анатольевны Снеговой - переводы. Сразу признаюсь: по-моему, перевод поэзии просто невозможен, как невозможен перевод аромата яблони на язык лиственницы, скажем, очень понимаю вздох-отчаяние замечательного поэта Арсения Тарковского: "Ах, восточные переводы, / как болит от вас голова!"

Но и обойтись без "переводов" было в советское время пожалуй невозможно. За переводы платили больше, чем за оригинальное творчество. В конце концов это была объёмная работа, хлеб насущный. Борис Пастернак, по его признанию, считал плодотворным переводить 200-250 строк в рабочий день, при оплате 3 руб. за строчку можно было заработать 750 руб. в день. А мой папа-экономист зарабатывал 100 руб. в месяц (в тогдашних рублях).

Однако есть, с моей точки зрения, два подхода к труду переводчика. Если переводчик тщится передать дословно смысл подстрочника к оригиналу, кое-как соблюдая "конструкцию" оригинала, то его работа подобна каторге. Но вот если переводчик сам поэт, стремится ухватить дух подлинника и создаёт собственное произведение как бы "по мотивам" подлинника, иногда даже вступая в поэтическое состязание с автором оригинала ( пусть это не вполне творческий акт, потому что "идущий по следу не может быть первым) - то в этом случае возникает хотя бы догадка о поэзии оригинала. Для меня несколько переводов Бориса Пастернака из сонетов Шекспира больше говорят о Шекспире, чем иные полные переводы всего корпуса шекспировских сонетов. А перевод Осипа Мандельштама из Петрарки - единственный поясняет, почему короли считали для себя за честь общаться с Петраркой. Впрочем, настоящий способ ощутить поэзию подлинника - изучить язык подлинника, а ещё лучше - родиться в магнитном поле языка оригинала.

Ирина Анатольевна Снегова, на мой взгляд, в переводах была сторонницей второго подхода:

Не пришёл ты - и ночь потемнела в тоске.
Вот и сердце моё - как пустой переулок.
Лишь клюёт тишину чей-то шаг вдалеке,
Чей-то шаг запоздалый, тревожен и гулок.

Я надеюсь ещё. Я впиваюсь во тьму,
Я смотрю, как шаги нашу улицу мерят.
Вот всё громче, всё ближе к крыльцу моему.
Вот сейчас подойдут и затихнут у двери!..

Но шаги, удаляясь от двери моей,
Раздаются в тиши всё спокойней и строже...
И болит моё сердце сильней и сильней,
Будто топчет сейчас его каждый прохожий.

"Шаги", Сильва Капутикян в переводе Ирины Снеговой.
(Цитирую по памяти. - С.П.)

Что ж, в таком "переводе" можно понять, что Сильва Капутикян действительно народная поэтесса Армении. Но и очевидно, что чувства армянской поэтессы полностью разделяет переводчица, и что это могло быть собственное произведение Ирины Снеговой. Ясно, что подобные переводы имеют очень высокую себестоимость для самой переводчицы.

Расскажу ещё пару эпизодов, рисующих отношение к творчеству и личности Ирины Снеговой: они, по-моему, характерны для наших литературных "тусовок", кажется, что по сей день.

Однажды в Кисловодск, всемирно известный провинциальный курорт, нагрянула банда столичных литераторов: повыступать, пограбить профсоюзные кассы и санаторные заначки, предназначенные для "культурных мероприятий". К группе москвичей присоединили меня в качестве "Сусанина", чтобы провожать мэтров по адресам выступлений.

В санатории "Кавказ" (для ветеранов войны и труда) гости разместились на просторной сцене зрительного зала, переполненного солидной публикой. Узнав, что я тоже в какой-то мере литератор, мне предоставили возможность прочитать стихи.

В надежде порадовать не только публику, но и гостей, сказал стихи, посвящённые Ирине Анатольевне, которую они, конечно, знали... И вдруг совершенно неожиданная реакция: после исполнения первого же стихотворения глава делегации москвичей Марк Соболь, известный автор фронтовой лирики, встал и демонстративно покинул сцену. Заворочалась в кресле и попыталась встать увесистая поэтесса Ирина Волобуева. Но ей это не удалось. Возмущённо забубнили что-то осуждающее остальные члены делегации.

В чём дело? Неужто я исполнил из рук вон плохие стихи?..

Странности в отношении Ирины Анатольевны и её поэзии накапливались - для меня. К примеру, известный в своё время литературовед Лев Аннинский вёл на телеканале "Культура" программу о советских поэтах. Вот он рассказал о легендарных поэтах начала советской эпохи. Вот сообщил о молодой поэзии шестидесятых (знаменитая обойма - Вознесенский, Евтушенко, Рождественский, Беллочка Ахмадулина). Вот он стал перебирать малоизвестные имена авторов "эпохи застоя"...

Разумеется, надо всеми и надо всем возвышалась и витала всепонимающая, глубокоинтеллектуальная фигура самого автора... Ну, это как обычно... В письме я рискнул напомнить Льву Анненскому о потрясающих поэтах России, о которых почему-то не принято вспоминать. Невидимки они, что ли? Об Ирине Снеговой, о ленинградце Глебе Сергеевиче Семёнове, о пронзительных поэтах провинции Борисе Чичибабине и Алексее Решетове, том самом, который наубой правдиво и просто сказал однажды:

Не плачьте обо мне. Я сын врагов народа,
в тридцать седьмом году поставленных к стене.
В стране, где до сих пор отсутствует свобода,
я всё ещё живу. Не плачьте обо мне...

Маститый литературовед не откликнулся. Ушёл из жизни, так и не упомянув лучших, достойнейших, чистейших. В чем тут дело?..

Наконец, в дневниковых заметках одного московского поэта-редактора (не назову его имени) после описания многотрудного пути к признанию автор неожиданно упоминает имя Ирины Снеговой, но в таком недопустимом тоне, что я моментально захлопнул "дневник", чтобы больше его не открывать: мне стало всё понятно - зависть! Во-первых, Ирина Анатольевна настоящая поэтесса, у неё дар Божий. Во-вторых, когда невозможно было опубликовать нечто нетривиально-правдивое, тревожное, она умудрилась издать свои искренние, дерзкие стихи - сразмаху, в престижных издательствах ("Сов. пис.", "Художественная литература"). Это для посредственности невыносимо. Вот и уходит со сцены литературная "тусовка", когда звучит имя Поэта: здесь те, кто сдались, отступили, пошли на сделку с монстром идеологии, продались за сребреники, паюсную икорку на "фуршетах". (Как признался настоящий поэт-фронтовик Александр Межиров).

В завершение этих скромных записок о близкой мне поэтессе вспомню поразительное стихотворение Ирины Анатольевны, опубликованное как бы "заранее", пророчески - в одной из ранних книг "Август":

Меленький-меленький
тёплый, тишайший
Еле заметный дождик идёт.
Лето молчит, доцветает, ближайшей
Осени ждёт.

Август, мой август,
нет, я не горюю,
Слушая шёпот пустынного дня.
Просто стою я, просто смотрю я,
Как на земле без меня.

Теперь я вот смотрю, как на земле без неё... Да как-то не очень звонко. По улице идут толпы людей - каждый отдельно, один - и разговаривают с призраками. Собеседников нет - есть микрофоны, наушники, паутина проводков. Люди по привычке жестикулируют, изображают "эмоции" (даже не чувства!) на лицах. Для кого?

На скамейке в сквере сидят симпатичные парень и девушка. Оба разговаривают - с мобильниками, не между собой. Зачем они сидят рядом? Это свидание, что ли?..

Смотрю дальше: а как на земле и без меня? Кажется, плохо, как-то не очень радостно. Но ещё хуже, что нет моих драгоценных собеседников: смущённой порывистой Ирины, делового, чуть насмешливого, по-детски искреннего Глеба; беспокойного, заносчивого, взрывчатого Иосифа... Нет многих "немногих", которые делали жизнь осмысленной, загадочной, полной предчувствий и ожидания.


ДО СВИДАНИЯ!

Я боюсь остаться в одиночестве
на Земле, просторной как пророчество,
светом заметаемой сквозь снег,
на земле, подробной как во сне,
без друзей, мне временем подаренных,
без любимой, тающей как марево
на вселенском знобком сквозняке...

Сгинул Глеб, и песнь его запнулась.
Уходя, Ирина оглянулась -
с хмурой тайной в молодых глазах.
Осип опрокинут в ночь сырую.
Велемир сгорел, цветам колдуя.
Где твоя, Марина, бузина?
Что Борис дождям не досказал?
И на крыльях, палевых как осень,
в зимний космос ускользнул Иосиф...

Я боюсь очнуться в одиночестве
на Земле, отчаянной как лётчица,
как синица тёплая в руке -
в ледяном и потном кулаке...
Когда ещё встретимся мы в вечности
мира, смысла, милой человечности
с солнышком щекотным на щеке...

1982 г.

Ноябрь 2020 г.
Кисловодск

 

Ирина Снегова

1922 - 1975

КАК НА ЗЕМЛЕ БЕЗ МЕНЯ


* * *

мастеровой не может не работать -
он упускает тайну ремесла.
он, как бедняк, пожизненную подать
Сверх силы платит ей. Нехваткой сна,
Усталостью, морщинами. И горе
Рискнувшему схитрить, проспать, надуть
Потерян срок. И вроде тайной хвори
Оно приходит исподволь: чуть-чуть
Ленивей глаз, нерасторопней тело,
Тупее пальцы, в строчке больше слов.
но, мастер, ты проигрываешь дело.
Ты будешь осужден. начни с азов.
Поторопись. Бездельники налгали,
Что верящий в старание убог,
Чужд божества... Вздор! Боги обжигали
Горшки когда-то. Обожги, как бог!
но поглотай и ты печную копоть,
Побей огню поклонов без числа...
Мастеровой не может не работать -
Он упускает тайну ремесла.

* * *

Тяжелая вещь
одержимость пространством,
Когда вас привяжет судьба,
как дворнягу.
Закрою глаза - и кочую, и странствую,
огни по становьям
как звезды из мрака.
И - минимум скарба,
к чертям неподвижность,
И все, что прошло, не имеет значенья -
Успех, неудача, обида, обиженность...
И только дымки от кочевья к кочевью.
И пахнет земля, оживает история,
И хлам безусловно не властен над нами,
И желтое солнце встает незашторено
В пыли, поднимаемой ввысь табунами.
Простите мне, авторы
умных учебников,
Я помню: оседлость основа прогресса,
Ремёсла, науки. Я славлю кочевников,
молчанье верблюда,
рычанье экспресса!

О ТИШИНЕ

Не истомленную, не праздную,
не обеззвученную тьмой,
Я тишину люблю цветастую,
Живую, птичью надо мной.
не безнадежную, не гневную,
не вздрагивающую от шагов,
А полноправную, полдневную,
В свеченье трав, в огне снегов,
В шуршанье чащ, дождей качании,
В простом спокойствии лица,
В сосредоточенном молчании
мир создающего творца.

не ту, что стынет в скуке девственной,
А ту, что, полня день вокруг,
закономерно и естественно
родит и вскармливает звук.

СОТВОРЕНЬЕ МИРА

не спите поздно. Подымайтесь сразу.
С трамваем первым.
С первой птичьей фразой.
Вставайте раньше.
Пейте кофе крепкий.
займитесь вместе с солнцем
кладкой, лепкой,
Формовкой, краской -
сотвореньем мира.
Вставайте раньше. Душно или сыро,
мороз иль жар - вставайте.
Дела много!
работайте. Восторженно и строго.
День напролет. Весь день.
он так не вечен.
работайте. Друзьям оставьте вечер.
оставьте вечер звездный и метельный
Чему хотите - скуке иль веселью...
но если день был трудным, и сомненья
Швыряли вас, как мячик по арене,
И неудачи сыпались злорадно,
мелькая, точно в киноленте кадры,
И вечер не приносит перемены,
Ложитесь спать.
Пораньше непременно.
Ложитесь спать. Хотите книгу? Ладно.
Чужая жизнь?
Ведь вот и в ней нескладно.
Ложитесь. обойдется. В самом деле.
Я попрошу, чтоб рядом не шумели.
У двери постою. Вот здесь. За нею.
ш-ш! Полно. Спите. Утро мудренее.
Вставайте раньше. Сразу подымайтесь.
За сотворенье мира принимайтесь!

СПАСИБО ТЕБЕ

Сосны качаются, сосны гудят,
Сосны склоняться к земле не хотят,
Но ломит их ярость осеннего дня.
Спасибо тебе, что ты любишь меня.

Поезд уходит в промозглую тьму,
Тьма убегает вдогонку ему,
За окнами темень, вокруг ни огня...
Спасибо тебе, что ты любишь меня.

Полем иду, и несутся мне вслед
шелесты лета и шорохи лет,
ширь расступается, светом пьяня...
Спасибо тебе, что ты любишь меня!

* * *

Жив-здоров. Не глядишь на другую.
Вот и все. Остальное стерплю...
Не грустишь? Но и я не тоскую.
Разлюбил? Но и я не люблю.

Просто мне, чтоб по белому свету
Подыматься дорогой крутой,
Нужно верить, что дышишь ты где-то,
жив-здоров... И не любишь другой.

СОСНЫ В СНЕГУ

Вот оно, вот оно, вот оно снова,
Белое полымя края лесного!
Сосны в снегу, сосны в снегу
И огоньки на другом берегу.

И целина тишины непочатой,
Заячьих лап воровской отпечаток,
Звездная россыпь на синем лугу,
Сосны в снегу...

Звякнули ветки, рванулись ли лыжи?
Песня ль взметнулась? Прислушайся.
Слышишь?
Кто это белый застыл на бегу?
Сосны в снегу...

Что это? Скрипнули валенки где-то...
Чья это молодость ходит по свету?
Чья она? Чья? Разглядеть не могу
Сосны в снегу. Сосны в снегу...

* * *

Что делалось с водой! Она гуляла!
С утра играли волны в чехарду,
Вода смывала пляжи и причалы
И прочь гнала курортников орду.

Гремела галькой, вышибала сваи,
Швыряла клочья пены, как тряпье...
Но дурь прошла.
И сходит тишь морская
Похмельным покаяньем на нее.

И маленьким купальщицам в угоду
Она прильнула к берегу, лучась.
Погладь ее, ручную эту воду,
Ударь ее. Она как я сейчас.

* * *

Все приходит слишком поздно:
мудрость - к дряхлым, слава - к мертвым,
Белой ночи дым беззвездный
В небе низко распростертом -
К нам с тобой, идущим розно.

Все приходит слишком поздно:
Исполнение - к желанью,
Облегчение к недугу.
Опозданья, опозданья
Громоздятся друг на друга...

Сизый свет течет на лица,
Купола, ограды, шпили...
Снится, может? Нет, не снится.
Вот он, город-небылица.
мы одни из прочной были,
Взгляды тусклы, лица постны.
Все приходит слишком поздно:
К невиновным - оправданье.
Осуждение к убийце,
Опозданья, опозданья...
Век за них не расплатиться.

А мечтали! Жадно, слезно!
Здесь, вдвоем - сквозь все запреты.
Все приходит слишком поздно.
Как пришло и это лето.

Грустно невских вод теченье,
Время дышит грузно, грозно.
Слишком позднее прощенье...
Все приходит слишком поздно.

* * *

меленький-меленький,
тёплый, тишайший,
Еле заметный дождик идет.
лето молчит, доцветает, ближайшей
Осени ждет.

Август, мой август, нет, я не горюю,
Слушая шепот пустынного дня, -
Просто стою я, просто смотрю я,
Как на земле без меня.

 
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"

Последнее изменение страницы 17 May 2022 

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: