Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Страница "Литературного Кисловодска

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки

Станислав Подольский. Проза

Автобиографические заметки и список публикаций
Попытка автобиографии
Облачный стрелок
Евангелие от Анны
Побережье
Новочеркасск - 1962
Черные очки
Борис Леонидович Пастернак
Упражнение на двух расстроенных струнах
Старый Кисловодск
Мама неукротимая
Глеб Сергеевич Семенов
Ирина Анатольевна Снегова
Памяти творянина (о А.Т.Губине)
Тигровые заросли (о А.Т.Губине)
Маэстро Рощин
Микроновеллы
Учитель и другие
Офеня
Заветы вождя
Председатель земшара
Конница - одним, другим - пехота...
"Враг народа" Мойше Рубинштейн
Снежный человек Алазян
Обелиск
Слуга
Ювелир

Станислав Подольский. Стихи

След тигра
Стороны света
Жгучий транзит
Подземная река
Азъ есмь
Дождь
Старые сосны
Тексты
След тигра
12 стихотворений
Стихи, опубликованные в "ЛК"
Из стихов 1990 г.
Из стихов 2001-2002 гг.
Свободные стихи
Ледяная весна свободы
"Литературный Кисловодск", N77 (2021г.)

Станислав Подольский

ПОЭТЫ МОЕЙ ЮНОСТИ

глеб Сергеевич Семёнов

В 1965 году в честь окончания учёбы в Новочеркасском политехническом институте я подарил себе (с помощью старшего брата) ознакомительную поездку по столицам - Москва - Ленинград. Тогда-то и познакомился с замечательным поэтом Глебом Сергеевичем Семёновым.

Конечно же, с поэзией его я познакомился раньше. Волшебный случай: по дороге в Новороссийск, где я проходил преддипломную практику на цемзаводе "Пролетарий", купил мимолётом книжечку стихотворений "Сосны" какого-то Глеба Семёнова. Слава Богу, чутье не изменило мне - учуял аромат неподдельной поэзии.

И вот, приехав в Ленинград, я буквально вламываюсь на приём к председательнице Ленинградского отделения СП РСФСР Вере Казимировне Кетлинской. В громадном выстуженном кабинете за огромным письменным столом взирает на меня сквозь туман времени и сигаретного дыма величественная старуха (лексика восприятия тех лет) в накинутом на плечи норковом манто. На все невразумительные заикания и вопросы отвечает откуда-то с Олимпа, видимо:

- Работать надо! Работать, а не по редакциям бегать.

Наконец её сухая изящная рука перелистывает небрежно пару страниц моей рукодельной книги. Слышу слегка оттаявший голос:

- Да, здесь что-то необычное. Это, пожалуй, никуда не пойдет... Знаете, есть один человек, писатель, который у нас занимается (возится?) с молодыми. Но его сейчас нет в Питере, он в Москву переехал. Если найдете, обратитесь к нему: Глеб Семёнов.

Глаза старой женщины вновь погружаются в вечность. Змеится голубоватый дымок изысканной пахитоски - в ледяном кабинете. Она уже не видит меня.

Как ни удивительно, я отыскал-таки Глеба Сергеевича в Москве в недрах особняка секретариата СП РСФСР (а может, СССР?).

Невысокий, сутуловатый, длинные волосы с проседью, мягчайшее, хотя и слегка огорченное выражение лица. Он как бы даже и испугался вторжения очередного "графомана", а увидев всё ту же рукодельную книжицу мою, даже руками замахал:

- Вы знаете, я старый человек. Я уже не могу лицемерить и смягчать свои суждения. Обратитесь к кому-нибудь помоложе, там есть ведь специальные консультанты...

- Глеб Сергеевич, я не нуждаюсь в снисхождении. Мне надо голую правду: не понравится - так и скажите. Никуда больше не пойду. Меня к Вам Вера Казимировна направила.

С явным неудовольствием, "скрипя сердцем", принял он мое рукоделье. Условились созвониться через неделю. Разумеется, через пару дней звоню, ожидая смертного приговора. Вместо брани неожиданно слышу:

- Дорогой мой, что же Вы так долго не звонили? Заглянул в Вашу книгу в метро, по дороге домой, а там, дома, и всю прочел. Приезжайте!

Надо ли говорить, что я взлетел на седьмое небо от этого теплого "приезжайте!"

С тех пор возникли многолетние дружеские отношения с Глебом Сергеевичем Семёновым, важная для меня переписка. Удивительные совпадения.

- Вы, пожалуй, наиболее самостоятельный из моих учеников, - заметил он как-то: имел в виду мое увлечение необычным тогда верлибром, наверное.

Глеб Сергеевич действительно всю жизнь "возился" с молодыми литераторами от Глеба Горбовского и Александра Кушнера до Ирины Знаменской и меня, многогрешного. Принимал наши успехи и промахи слишком близко к сердцу.

Глеб Горбовский, кажется, сильно огорчил Г.С. своим переходом в официальные и "первостепенные" поэты "патриоты". После его недружелюбной статьи о поэзии молодых поэтов заявил:

- Больше не буду связываться с "учениками". Стар стал. Сердце не выдерживает.

Кушнера - обожал, восхищался им и его поэзией: "хрупкий, изящный, музыкальный, изысканный" - говорил о нем. Защищал его от моих нападок. При всей изощренности поэзии Кушнера, меня настораживало, что он (как и Иосиф Бродский, к примеру) слишком "умеет" писать. Похоже, ему не нужно эмоционального "повода", взрыва, озарения для письма. Начнет с графина, скажем, - и вот уже море перед вами, и музыка, и образность, и философская грусть.

"Если следовать Вашим принципам, - возражал Г.С. - то, пожалуй, и поэзии не будет".

Сам Глеб Сергеевич явно вступал в поток творчества, озаряясь идеей. Главным его излучением была страстная любовь к поэзии. Главным лучом его поэзии было искреннее неукротимое добро, трагическая чистота отношения к миру и людям. Всмотритесь, вчитайтесь - перед вами вечный прожжённый въедливый русский (всемирный) интеллигент, вечный Евгений - в ледяном государственном лабиринте преследуемый Медным Всадником державности:

Воротник у человека Дыбом поднялся,
Сколько до дому - два века Или полчаса?
Ни врага тебе, ни друга, - Угол незнаком.
Стосезонная дерюга Шита сквозняком...
"Петербуржец".

И тут же - открытость мгновенной вспыхнувшей хрупкой красоте:

Из окон озаренный куст.
Явление куста народу!
За полуночную природу
Ответствующий златоуст...

Этого поэта хочется цитировать бесконечно.

Отрешеннее день ото дня
Навещаю друзей на погостах.
Сколько весит кладбищенский воздух,
Весь при жизни вошедший в меня?

Тишина уплотнилась во мне,
Стала кровь моя гуще и глуше, -
Будто камнем задвинули душу
И отлили язык в чугуне.

"Памяти О. Савича".

Вот этой беззаветной любовью к поэзии, да ещё высочайшим этическим чувством и "воспитывал" Г.С. своих очень разных учеников.

Рассказывают, однажды Г.С. присутствовал на какой-то писательской вечеринке у Кушнера. Всё бы хорошо: стол не бедный, приветливые хозяева, выпивка, разговоры. Однако некий ретивый писатель принялся громко поносить Госиздат: егото издали, но вместо десяти, скажем, обещанных заплатили "всего" восемь тысяч.

Г.С. возмутился:

- Как Вы смеете в присутствие людей, которые еле сводят концы с концами за свои 100 рэ зарплаты кричать здесь о тысячах? Я не могу присутствовать при таких разговорах. - И ушел вместе с женой.

Не ручаюсь за точность цитирования, но дух Г.С. в этом эпизоде точно проявился.

Ещё эпизод непредсказуемого нашего общения с Глебом Семёновым.

На Колыме я, в соответствии с советами Ирины Анатольевны Снеговой, да и с собственным характером, пожалуй, не бездельничал: работая, как правило, в вечернюю смену, днем сложил постепенно рукопись книги о Колыме, такой, какой я её вижу. Вышло нечто вроде лирического дневника. Сдал рукопись в Магаданское книгоиздательство - без особых надежд на публикацию: знал - верлибр не в чести, а значит, там "встанут на уши". По-видимому, свеженазначенный главный редактор издательства, недавний матрос, решил вежливо отшить незваного "модерниста". Направил рукопись для рецензии на "материк", в центр. И надо же было случиться - тысячная процента вероятности! - что моя рукопись попала к Глебу Сергеевичу, который в это время работал рецензентом по поэзии Севера и Северо-Востока. Конечно, он и подумать не мог, что это рукопись того молодого человека, который посетил его в Москве, просто не знал, что я уже на Колыме. Но вскоре в издательство магаданское пришла такая рецензия, что там растерялись. Г. С. писал, что "приятно удивлён: автор пошёл не обычным в таких случаях этнографическим путём, а путём прямой лирики, живописи с натуры, которая часто напоминает Рериха и Рокуэла Кента, да ещё в достаточно новой для нашей поэзии форме свободного стиха".

Впрочем, "у матросов нет вопросов": главред быстренько пригласил разбитного местного поэта (некоего Пчёлкина), и тот расколошматил рукопись, не утруждая себя доводами и полемикой с Г.С. Примечательно, что этот самый Пчёлкин в свое время жаловался супермаститому Илье Сельвинскому, что его не печатают и притесняют - и тот помог ему, поддержал. Впрочем, память часто штука куцая и необратимая. Ту книгу удалось издать только в 2015 году.

За горою гора:
За белой - светлая,
За светлой - облако,
А за облаком -
Призрак самой дальней горы...

В последний раз виделись мы с Г.С. весной 1981 г. Чувствовал он себя явно неважно. Но на моё предложение подлечиться в Кисловодске ответил отказом: куда уж нам на юга! Нам бы здесь за город выбраться - и довольно. Не могу оторваться от здешнего излучения, воздуха, духа. Было в нём и нечто недосказанное, чего я не знал.

Как-то он пригласил к себе трех учеников-поэтов (и я среди них), усадил всех поудобней - и прочел целую рукопись книги стихотворений еще московского периода (полагаю, это была "Чудо в толпе"). Знал: издать при жизни не удастся, но стихи должны прозвучать и быть услышанными.

Что говорить, время было не лучшее. Власть как-то особенно смердела. Многие друзья Г.С. выехали за границу - с громадными трудностями и потерями. У некоторых из оставшихся производились обыски. Вполне могли явиться и к Г.С. Он обратился ко мне с просьбой взять некоторые рукописи на хранение, но потом от этой мысли отказался, явно не желая и тени опасности бросить на меня.

Расстались тепло - а через полгода пришло известие о смерти Г.С.

Прилететь на похороны не смог: у меня не было зимней куртки, обуви и денег на перелёт, а ведь в Питере стояла ленинградская зима с тридцатиградусным морозом.

Довелось мне однажды, ещё при жизни Г.С., брать интервью у Героя соц. труда, "первостепенного" по меркам того времени, поэта Михаила Александровича Дудина. Кроме прочего, спросил его:

- М.А., знаю в Питере прекрасного поэта Глеба Семёнова. Почему его так редко издают?

- Да, знаю его. Поэт хороший. Но у него есть один недостаток: слишком хорошо знает поэзию. Однако, действительно надо его поддержать.

Дудин не разъяснил, почему хорошее знание поэзии такой уж недостаток. Но Глеба Сергеевича, по моим сведениям, поддержал: способствовал изданию по крайней мере посмертной книги стихотворений "Прощание с осенним садом". Г.С. хотел назвать проще, жестче - "Прощание с садом"*. Вообще с пожеланиями поэтов в нашем обществе не слишком-то считаются. Анна Андреевна Ахматова, сказывают, хотела быть похороненной в Ленинграде-Петербурге - оказалась в Комарове. Глеб Семенов говорил мне, что мечтает обрести покой рядом с А.А. - похоронен (согласно прописке) в Ленинграде.

Впрочем, и с оценкой значения поэтов у нас дело швах: воистину первостепенные идут за второстепенных, третьестепенные - за первых...

Но думается, все эти вывихи и смещения смысла и значения - недействительны. Придёт пора - всё станет на своё истинное место. Да оно уже стало - всегда стояло, ибо сказано: "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его" (Иоанна, 1-5).

Не хочется завершать рассказ о Поэте - бескрылой прозой. Пусть звучит ещё одно из любимых моих стихотворений Глеба Сергеевича:

Ночная гроза
Весь день собиралась гроза,
хлынуло ночью.
Стакан засветился насквозь
рядом с тетрадью.
Слепея скользнули глаза
по междустрочью.
И - хлынуло, и - понеслось
по междугрядью.

Наверное, кажется мне,
но не упомню,
была ли хоть вспышка одна,
чтоб оглядеться? -
Все небо являло в окне
каменоломню,
восторгом несло из окна,
словно из детства.

Потом уже сад попривык.
Слышно, как рос он.
Земля замирала сочась,
пахло листвою.
Увидел я - мой черновик
кем-то набросан,
а стало быть, в мире сейчас
было нас двое.

15.11.2001 г.

* P.S. Внезапно, при перечитывании сих заметок, вспыхнула у меня догадка: отчего название книги стихотворений "Прощание с садом" настоятельно заменили "Прощанием с осенним садом".

Дело в том, что наши советские редактора и цензоры (подполковники в отставке) обладали нечеловеческим нюхом на всевозможную "крамолу": подтекст, затекст, намёк... Должность свою "вершителя судеб", не слишком перегруженного работой, покуривающего, попивающего дефицитный в ту пору кофеёк, получающего частенько "знаки внимания" на лапу, их очень устраивала и терять её из-за "просмотра" каких-то "диссидентских намёков" было недопустимо, как самоубийство.

А ведь название книги "Прощание с садом" легко превращалось при некоторой филологической чуткости в "Прощание с... с... адом", каким бывает иногда несвобода души для поэта... Да для любого воистину чуткого человека... Этого блюстители идеологической чистоты и оптимизма допустить никак не могли.

 

Глеб Семёнов

1918 - 1982

СТИХОТВОРЕНИЯ


ПЕТЕРБУРЖЕЦ

1
Воротник у человека
дыбом поднялся.
Сколько до дому - два века
или полчаса?

Ни врага тебе, ни друга, -
угол незнаком.
Стосезонная дерюга
шита сквозняком.

Только вьюги белый порох
вспыхнет на пути.
Есть сюжеты, от которых
некуда уйти.

Вечно длится узнаванье
сердца своего.
Переулок без названья,
скользкое родство.

Оступившееся слово
липнет к чугуну.
Вдоль стены узкоголово
тень свою метну. -

Триумфальная крылатость
чудных лошадей.
Ледовитая разъятость
чёрных площадей...

2
Проголосуй, отщёлкни дверцу,
усядься, адрес пробаси.
Мерещится ли что-то сердцу
в ночных возможностях такси?

Автомобиль! Впрягайся в муку
и, взмылив честные бока,
мчи из конца в конец разлуку,
любовь - в тупик из тупика.

Повадка русская известна:
...гони, ямщик! лихач, лети!..
любая выбоина - бездна,
дыханья не перевести.

Пусть даже бденье светофоров
не позволяет спутать век, -
в сто лошадиных сил твой норов,
душа, отчаян твой разбег!

Своим набитым глазомером
поймай зелёную волну -
и на мост, этаким манером,
и в небо, если не ко дну...

3
Морской конек, трезубец,
русалочьи хвосты.
Пешком люблю, безумец,
ходить через мосты.

Настилы под ногою
гремучие гудят.
Перила под рукою
зыбучие зудят.

Через перила свешусь -
и вижу тень свою.
ненастливую свежесть
вдыхать не устаю.

Полжизни отражая,
сплывает навсегда
тяжелая, чужая,
ужасная вода.

все глубже - кадр за кадром -
засматриваю вниз.
с дистрофиком блокадным
давай перекивнись!

Аукнись пешеходу,
которому и впредь
в историю, как в воду
текучую, смотреть!

КУСТ

Из окон озарённый куст,
явление куста народу!
За полунощную природу
ответствующий златоуст.

всем, кто сомненьями томим,
ответ, острастка, откровенье.
сподобь меня хоть на мгновенье
побыть апостолом твоим!

Пусть лужи лезут через край,
ухабы на моей дороге,
пускай охлёстывает ноги
бурьян замызганный, пускай! -

не изрыгну хулы ночной,
устами исцелён твоими.
всему своё на свете имя,
пока сияешь предо мной...

но вот погаснет в окнах свет,
и без тебя опять во мраке
брань, пьяный гогот, визг собаки -
всё то, чему названья нет.

КС. СЕМЕНОВОЙ

Тень голых веток на снегу -
мгновенье, пойманное оком!
От пышночувствия сбегу
в самозабвении высоком.

Бог с вами, слава и любовь, -
иной восторг, иные лета!
Как в первый раз увижу вновь
вздох тонколиственного света,
осколок радуги в лугу,
бессолнечной волны мерцанье,
тень голых веток на снегу, -
так умереть и не смогу,
пронзённый страстью созерцанья!

ЛЕСНАЯ ПРОГУЛКА

Посмурнело в лесу,
выцветает березовый ситчик.
Я в берете несу
два наклона попутных лисичек.

Ради славы уже
я не рыщу, как в прежние годы.
Подаянья природы
достаются одной лишь душе.

Просветлённый финал
после бури страстей и восторгов.
Я своё отстонал,
мох под соснами палкой исторкав.

Череда уже быть
благодарнее, выше, добрее.
Жить нельзя не старея -
надо просто любить как любить.

Ну какая ж беда, -
тихо радуюсь, идучи к дому.
Мир таким никогда
и присниться не мог молодому!

А с годами в строку
будто сам отливается сразу.
Я крылатую фразу
из прогулки лесной извлеку.

Вот какие дела,
а считаюсь безбожником вроде.
Даль спокойно светла,
на последнем стою повороте.

Сколько б ни было дней,
с легким сердцем уйду восвояси:
наших всех разногласий
согласованность мира сильней.

* * *

        Долго ль мне гулять на свете...
        А.С. Пушкин

Где он ходит, мой предатель?
Кто предаст меня и как?
Перетрусит ли приятель?
расхрабрится ли дурак?

Иль - миляга-парень с виду,
пухлощек и яснолик -
утолит свою обиду
возомнивший ученик?

Иль привыкший, словно плотник
(план есть план, е... мать!),
тридцать сребреников потных
дважды в месяц пропивать? -

На орла гадай и решку,
за какие сел грехи.
Не за ту ли за усмешку?
Не за эти ли стихи?

Не увижу больше сына...
Ландышей не принесу...
Плачет верная осина
о гуляющем в лесу!

ПОСЛЕДНЕЕ СОЛНЦЕ

Все будет позже...
Я прохожий,
и я один в твоем саду.
Иду и - Господи ты Боже! -
пустой скамейки не найду.

С какою щедростью последней
колени женские слепят!
И разрастанье желтой сплетни
безличнее, чем листопад.

лоснится лень, дурит беспечность,
сиротство комкает платок. -
Всех, обесцвечивая,
    вечность
струит безумный холодок.

Простая, в сущности, простуда,
сырая формочка, в руке.
Ни горя впереди, ни чуда
в толпе, ни выхода к реке!..

Ходи садовыми кругами
с полуулыбочкой кривой -
и листьев больше под ногами,
чем было их над головой.

 
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"

Последнее изменение страницы 25 Nov 2021 

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: