Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
 
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"
Рассказы из "ЛК"
 
Елена Довжикова. Рассказы
Иван Зиновьев. Трудные годы детства
Иван Аксёнов. Галоша
Лидия Анурова. Памяти детства
Валентина Кравченко. Мои первые книжки
Иван Наумов. Перышко
Иван Гладской. Старость
Нина Селиванова. Маршал Жуков на КМВ
Михаил Байрак. Славно поохотились
Лариса Корсуненко. Ненужные вещи
Литературный Кисловодск, N34 (май 2009 г.)

Иван Гладской

(Село Кочубеевское)

СТАРОСТЬ

Последнее время Кузьмич стал замечать за собой, что начала "ехать крыша". Память испортилась. Что было раньше, помнит. Может назвать в каком году какая была урожайность, сотни фамилий, с кем приходилось работать. А сейчас пойдет в магазин или на кухню, забывает, зачем пришел. В детство стал впадать, а то и какая-нибудь глупость взбредет. Смех и грех. Вот и сейчас мимо этой бывшей автобусной остановки не может пройти без усмешки. Два года назад, тогда он еще работал сторожем, шел на дежурство. Обходя лужу, заметил в бурьяне серо-красную бумажку, похожую на сторублевку. Оглянулся по сторонам - никого поблизости, поднял и, не разглядывая, сунул в карман. Пошел дальше, как ни в чем не бывало. А бумажка жгла руку и любопытство. Выждал, когда пройдут встречные, достал находку. Действительно - сто рублей. Покрылись пылью, видно, давно уже там валялись. И вдруг, стоп! "А не вернуться ли назад, поискать хорошенько, может, там еще где в траве зацепились". Тьфу, сдурел, возрадовался! Конечно, если бы потерял какой толстосум даже тыщу, он бы без всякой тревоги прикарманил. Но толстосумы не стоят на остановках - на машинах ездят. А ну, как детная женщина потеряла, да последнюю сотню? А это -15 буханок хлеба. А не пойти ли завтра дать объявление в газету? Так, мол, и так, потерявший сто рублей в пределах такой-то остановки, может получить по такому-то адресу, спросить Кузьмича. Вот повалят-то любители поживиться, отбоя не будет. Нет, уж лучше оставить номер телефона. И воттебе первый звонок: "Алло, вы будете Кузьмич?" - "Он самый". - "Я по поводу вашего объявления, 5-го числа, стоя на остановке, "посеял" сто рублей. Могу ли я их сегодня получить?" - "Какими купюрами были деньги?" - "У меня были разные купюры. Я обнаружил недостачу дома, когда баба пересчитала, понял, что потерял на остановке". - "Так бежи бегом туда, они там, наверно, до сих пор валяются. Ты потерял 5-го числа, а я нашел 1-го". Вот такие-то глупости и приходили на ум Кузьмичу. С того-то момента и понял он, что начались его умственные завихрения.

Это было два года назад, А теперь он шел разносить оплату за коммунальные услуги. Ругал начальство, что приходится ежемесячно посещать пять-шесть мест, чтобы рассчитаться. Он полагал, что можно было устроить все эти кассы в одном здании с железными решетками, пуленепробиваемыми дверьми. Раньше этой бухгалтерией занималась жена, так он не замечал этих затруднений. Как-то в начале года простоял почти целый день в очереди за справкой о составе семьи, ничего, конечно, страшного, все равно бездельник. Но захлестнула какая-то необъяснимая обида, когда девчушка у компьютера спросила: "Можете, дедушка, расписаться?" Эх, неразумное дитя, знать бы тебе, что этот дедушка, может, целый миллион оставил своих подписей на разных накладных, актах, протоколах. Вспомнилось, как во время войны в летние каникулы числился на косовице в постоянных погонышах. А когдаеще не было и пятнадцати, попробовал скапывать с косилки- проба увенчалась успехом, обрадовал бригадиршу: хозяйство пополнилось мужиком. Весь сезон скапывал. А через год, после окончания семилетки - назначили весовщиком, принимать зерно от комбайна. Когда их инструктировал участковый, врезались в память такие слова: "Весовщик-человек государственный, ему доверено ответственное дело: оприходовать до единого грамма колхозный урожай". Тогда он толком не знал, что такое человек государственный, но в душу закралось что-то тревожное, серьезное и страшное, может, от того, что говорил это человек в милицейской форме. Завток же, которому сдавал зерно, пожилой мужик непризывного возраста начал вводить в курс дела тонко, издалека: "Ты, Федя, парень грамотный, сообразительный - нынче весовщик, завтра-завток, а в дальнейшем освоишься - бригадиром, а то и председателем изберут. Вот, говорят, у завтока только и дела -счеты и карандаш. А каково его душевое состояние, когда дожди, а зерно под открытым небом? И как списать недостачу? Мизерный процент дается на отходы по сорности и на влажность. И эти акты под постоянным надзором у ревизоров и прокуроров. А статьи на карманные расходы вообще не существует. Есть только статья уголовного кодекса. Слыхал притчу о трех позициях? Приход, расход, тюрьма. Третья позиция постоянно витает над нашим братом. Идет тяжелая война, стране надо много хлеба, кормить армию. 200-300 граммов на трудодень, ох, как мало. Труженицам нашим, чтоб хорошо работать, надо хорошо питаться и кормить детей. Так вот, Федя, статья карманных расходов на нашей с тобой ответственности. И если, к примеру, комбайн намолотил 100 центнеров, нам надо оприходовать - 95. Вот при таком недовесе мы выходим на приблизительный баланс. А о разговоре нашем и деле - ни врагу, ни другу, ни брату. Хранить, как государственную тайну, чтоб не попасть под третью позицию".

Такую науку получил Федор, вступая на первую должность. Питался он в бригаде вместе с колхозницами. Хлеба выдавали по 700 г в день. Половину он прятал в ящик стола. А вечером, когда относил в контору рапортичку о намолоте, заходил домой. Трое, младшие, встречали его с восторгом: "Мама, весовщик пришел!" Федя отдавал хлеб матери, та делила детям. Он смотрел на эту процедуру, и слезы наворачивались на глаза. Дома не было ни крошки хлеба. Подкапывали молодую картошку. Молоко с сепаратора, укроп, кудрявчики, огурцы - таково было питание семьи. А на другой вечер, стараясь попоздней, "государственный человек" нес сумочку килограммов на 6 с пшеницей.

После уборочной кампании Федора послали на "службу" в истребительный батальон (были такие в войну, отряжали от колхоза по два человека). Вылавливали дезертиров, расхитителей. А уже на следующий год его назначили завтоком. Помнится, он нечаянно подслушал разговор, как женщины сетовали: худо, мол, нам будет при новом завтоке. Комсомолец, истребитель. Но Федор понимал их положение. Под конец рабочего дня, как бы случайно, предупреждал, что уходит в конторку, подытоживать дневную работу, давая им возможность "затариться". Часто ему приходилось бывать в правлении колхоза, заходил поздороваться с комсоргом. Тот, позевывая, жаловался, что не высыпается. По ночам ходит в облаву с Казбековым "войском". Вчера были во второй бригаде, сегодня подадимся в вашу. Казбек (это кличка за маленький рост), горластый, совсем неграмотный, был начальником истребительного батальона. Инвалид, у него была кила, однако, это ему не мешало быть злостным бабником. В такие дни труженицы уходили с тока без "добычи", потому как Федор "невзначай" проговаривался про облаву. Был случай, уходил он домой вместе с женщинами и оказался свидетелем, как Казбек начал проводить досмотр. Участковый запрещал ощупывать у женщин карманы пазухи и другие места, но Казбек это игнорировал и полагал, что на него никто не посмеет жаловаться. Неожиданно одна из женщин так огрела его по загривку, что он еле устоял на ногах. Остальные, как по команде, набросились: одни царапали физиономию, другие поддавали пинками под зад. Затеявшая потасовку выкрикивала: "Мерзавец недоношенный! Наши мужья на фронте кровь проливают, а он груди лапает!" Казбек долго не мог вырваться из "боевого" окружения женщин, пока не изловчился выстрелить из карабина в воздух. В тот же миг воинствующая бабья рать разбежалась врассыпную, обзывая его паршивым кобелем и прочими непристойностями. Кузьмич с улыбкой вспоминает это трудное с причудами, но светлое время. Много раз он спрашивал себя: по совести ли он поступал, когда потворствовал труженицам-карманницам в тяжелые военные и послевоенные годы? И отвечал - по совести. Тогда он, совсем молодой, твердо осознавал, что стране нужны не чахлые и хилые, а крепкие будущие трудящиеся и защитники.

Возвращаясь домой, мысленно Кузьмич вернулся из прошлого в теперешнюю действительность. Заплясали его мысли, как поет тот казачок с попрыгунчиками: "Мои мысли, мои скакуны...". Вспомнилась больная жена с отказавшимся ей служить вестибулярным аппаратом. Кидает ее в стороны. Может, сейчас стукнулась головой о стену или упала. "О-хо-хо, не дай Бог умереть первому, как она будет меня хоронить?" Сыновья уехали в столицу на заработки. Раньше говорили: Ташкент - город хлебный. Нынче, Москва - город денежный. Живут где-то в подвалах, в вагончиках, как бродяги без адреса. Все умрем. Умирают и короли, и цари, как их не холят, не лелеют. Вон Гейдар Алиев, считай, сверстник, за границей лечили медицинские светила и не спасли. Или Раиса Максимовна - красавица. Можно сказать, царица. Жить бы да жить. В цвете лет ушла из жизни. Может, они там не лечат, а калечат, мстят нам за социализм. Нет, уж лучше мы будем дома лечиться. Смотришь, семидесятилетняя колхозница захворала-к участковому врачу подалась, тот ей микстуры или таблетки какие, а она еще лет 10-15 пляшет, как милая, добывает хлеб огородом, поросятами. А может, за богоотступничество выпало Михаилу Сергеевичу наказание потерять такую жену. Вон, Борис Николаевич, хоть в коммуняках ходил почти полжизни, а живет с Богом в душе. Любо смотреть, как он благоговейно со свечей стоит во храме, осеняет себя крестным знамением. Тоже ведь лечился за границей. Вообще-то, он от природы мужик крепкой кости. Когда в речку загремел с моста, выкарабкался. Болтали, будто от чужой бабы пьяный шел. Нашему народу врать, дык и меду не надо. А при неудачной посадке самолета раздробил себе копчик - за три дня поставили на ноги заграничные лекари. Значит, пришелся ко двору. Или после болезни сердечно-сосудистой системы вставили шпунт или шунт с гарантией на 12 лет те же заграничные специалисты. При его крепости он еще лет 15-20 проживет. Дай-то Бог. А ну-ка, если бы его не ошунтировали? Страшно сказать, что бы было. Все его добрые намерения, благородные дела, то бишь, реформы пошли бы прахом. И тут же Федор Кузьмич тяжко вздохнул, вспомнил свою больную старуху, прибавил шагу. И ни с того ни с сего запел: "Мои мысли, мои скакуны...".

  2006 г.

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: