Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
 
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"
Страница Геннадия Трофимова
 
стихи, опубликованные в "ЛК"
Письмо в редакцию "ЛК"
От восхода до заката
Остановиться, оглянуться...
В.Помещиков. Они будут жить в своих стихах
Рассказы Е.Довжиковой (Трофимовой)

Геннадий Трофимов

ОТ ВОСХОДА ДО ЗАКАТА

Книга стихов

 

г. Ухта, Республика Коми

ТП НИЦ

2002 г.

 

к оглавлению

 

О СЕБЕ

Я появился на свет 23 ноября 1932 г. в рабочем посёлке под Великим Новгородом в семье учителей. Отец вёл историю в старших классах, мать занималась с младшими. Предки родителей были потомственными крестьянами-новгородцами.

Я ощутил себя мыслящим существом довольно поздно - в конце июня 1941 года, когда ко мне - больному инфекционного отделения пришёл проститься через стекло отец, отправляющийся на войну. Отца я больше уже не увидел: он погиб под Ленинградом в апреле 1943 года. Всё, что было до прощания с отцом, вспоминается зыбко и фрагментарно.

В июле 1941 года за нами - мною, старшей сестрою, тётей и матерью - во время отступления от Новгорода наших войск - заскочил дед Трофимов со своею семьёю, на телеге, запряжённой двумя лошадьми, и привязанной к телеге коровой. Дед и повёз нас: ехали в телеге я, сестра и дедова престарелая мать - моя прабабушка, остальные шли пешком по дороге Новгород-Москва. В Калининской области немцы перерезали дорогу, захватив Калинин, и мы, повернув назад, приютились до конца войны в маленькой деревушке Иванково. Немцы были неподалёку, а в трёх километрах от деревушки размещался наш прифронтовой аэродром. Время было лихое, но для нас, мальчишек, довольно познавательное. В эвакуации я закончил начальную школу. Первые стихи (кроме школьно-программных) я узрел где-то в 1942 г. Это был Константин Симонов - "Был у майора Деева товарищ - майор Петров...". Художественная литература по деревням отсутствовала. Помню, как обнаружил у местной интеллигенции подшивку журнала "Вокруг света" за 1928-1929 г.г. и штудировал фантастические романы Беляева.

Вернулись на родину летом 1945 года. Здесь с литературой мне повезло больше. Учительницей литературы у нас была мать моего школьного приятеля Юрки Буртина, впоследствии сотрудника журнала "Новый мир" Твардовской закваски и видного русского демократа. У них с матерью была довольно обширная библиотека: от классики до поэтов Серебряного века. Я навёрстывал упущенное и даже что-то такое пытался сочинять. Властителями моих дум были Александр Блок и Владимир Маяковский, и надолго. Позднее появился Сергей Есенин. Ещё позднее - многие.

Закончив среднюю школу, я поступил в 1950 г. в Ленинградский Технологический институт имени Ленсовета. Но понюхав химии в больших количествах, переметнулся в Ленинградский Горный институт на геологоразведочный факультет, полный курс которого и завершил в декабре 1955 года.

Студенческие годы - лучшие годы в жизни, наверное, у всех, и я не стал исключением. Тем более, что мне повезло с моими литературными пристрастиями. Горный институт в пятидесятых годах был прибежищем юных литературных дарований, которые собрал в литературное объединение ("Лито") поэт и талантливый педагог Глеб Сергеевич Семёнов.

Мне повезло, что в это время я встретился и подружился с Владимиром Британишским, который уже тогда выделялся среди нас своим интеллектом и целеустремлённостью. Именно Володя привёл меня на заседание "лито", и я на несколько лет получил возможность не вариться в собственном соку, а ощутить очень разных и очень талантливых людей. Особенно я благодарен Володе Британишскому за его терпеливую дружбу со мною на протяжении полувека, за его светлый и горделивый талант, за его истинную интеллигентность. Я прошу Елену Кумпан принять мою запоздалую признательность за последнюю книгу стихов Глеба Сергеевича Семёнова, за приобщение меня к настоящей поэзии нашего наставника.

Мне повезло в молодом общении с такими людьми и поэтами как Глеб Горбовский, Леонид Агеев, Александр Городницкий, Олег Тарунин, Лида Гладкая. Я бесконечно благодарен судьбе за это.

После окончания Горного института уехал на работу в Воркуту и с марта 1956 г. начал трудиться на Европейском Севере. Работа захватывала и увлекала меня. Трудностей было много, времени - в обрез. Мне продолжало везти: в геологопоисковых экспедициях на Полярном, Северном Урале и, особенно, на Тимане в Республике Коми нашими геологами сделаны крупные и даже уникальные (среднетиманские высококачественные бокситы) открытия, сыгравшие и играющие сейчас большую роль в обеспечении республики и страны многими видами полезных ископаемых. Кроме того, в течение шести лет осуществлял руководство геологическими изысканиями в Индонезии и Гвинее. Продолжаю работать в научно-исследовательском центре.

За работу награждён правительственными наградами (ордена, медали), почётными званиями, многочисленными ведомственными поощрениями.

Женат, уже взрослые дочь и сын, растут два внука.

Я приношу глубокую благодарность всем, кто помог мне при подготовке этого сборника. Особое чувство признательности выражаю Александру Тулегеновичу Капуанову, оказавшему неоценимую помощь в осуществлении издания книги.

Конечно, после института поэзия была уже не на первом плане, но всё равно не отпускала - писал всё время, однако к опубликованию не стремился, лишь изредка появлялся в местных изданиях.

 

И вот на закате пришла потребность как-то обобщить свои поэтические терзания, попытаться выбрать зёрна из вороха плевел.

Я не обольщаюсь, не переоцениваю свои возможности, но как и прежде бываю встревоженно взволнованным в редкие моменты озарения, если удаётся написать хотя бы несколько строчек так, как чувствуется.

 

  Г.Е. Трофимов

  13 июля 2002 г.

  г.Ухта, Республика Коми

 

О СВОЁМ ДРУГЕ

Володя Британишский иногда снабжал меня изданиями, где речь шла о нашем горняцком Лито. В одной из статей в журнале "Вопросы литературы" (Выпуск IV 1995 г.) Володя вспоминал: "В общежитии на малом проспекте, куда я часто заходил к моему другу Геннадию Трофимову, был такой Лёша, парень с гитарой, певший свои песни и песни на слова Есенина". В другой статье из журнала "Литературное новое обозрение" (N14, 1995 г.) Володя рассказывает о истории сожжения по высочайшему повелению во дворе Горного института второго сборника Лито и приводит фамилии авторов этого сборника. Среди авторов есть такая фамилия - Карачёв. "Карачёва не помню", - пишет Володя. Мне же было не трудно сопоставить эти два сообщения и определить, что Лёша с гитарой и Карачёв - одно и то же лицо: Евгений Иванович Карачёв - студент геологоразведочного факультета Горного института в 1952-57 г.г.

Уже готовя этот сборник, я получил из Санкт-Петербурга печальное известие от жены Евгения Карачёва - Светланы Алексеевны о его скоропостижной кончине. У меня на руках находится рукопись Жени о нашем житье-бытье в студенческие годы, подготовленная им для сборника "Под воронихинскими сводами" и несколько стихов. Я решил напечатать оставшиеся после него заметки и стихи в своём сборнике, тем более, что об этом просил меня сам Женя.

Итак:

ЕВГЕНИЙ КАРАЧЁВ

Автобиография

Родился 11 ноября 1934 года в небольшом карельском городе Олонец, что стоит на восточном берегу Ладоги на границе с Ленинградской областью.

Война застала нашу семью в городе Выборге, откуда были эвакуированы в Ивановскую область.

После войны вернулись на родной Северо-Запад и поселились в городе Петрозаводске, где я в 1952 году окончил мужскую среднюю школу.

С 1952 по 1957 г.г. учился в Ленинградском горном институте на геологоразведочном факультете. После окончания работал в Средней Азии и Белоруссии. В 1977 году вернулся в Ленинград, и двадцать с лишним лет проработал в рефдепо "Предпортовая". С 1999 года на пенсии.

Поэзия всегда сопровождала мою жизнь, хотя профессионально я ею никогда не занимался.

 

О моих друзьях, о моей молодости, о моём студенчестве в Ленинградском горном институте (1952-1957 г.г.)

Юра Цветков сказал:

- У нас в группе есть поэт вроде Есенина. Недавно он нам читал свои стихи из цикла "Питер Кабацкий". Вот ты, Женя, песенки сочиняешь, вернёмся в Ленинград, я тебя с ним обязательно познакомлю.

Это было в июле1954 года в городе Ухта, что в Республике Коми, где мы со своим школьным другом Володей Солдатовым после второго курса проходили гидрогеологическую практику.

- Хорошо, - ответил я, - а как зовут его?

- Зовут его Геннадий Трофимов...

До осени было далеко. Мы работали, сочиняли свои песенки и пели:


Как год назад мы едем снова,
Но не на юг, а в край суровый,
Где и свободными и в зоне
Живут республиканцы коми.

Эх, где мы только не бывали
Под дождями и под градом!
Но нигде не забывали
Мы родного Ленинграда!..

Хотя мы все жили в общежитии института на Васильевском острове, Малый проспект, дом N40, повстречаться нам с Геннадием пришлось лишь в ноябре.

Однажды вечером в комнату, где проживали Володя Солдатов, Никита Ясинский и я, зашёл Юра Цветков с незнакомым нам юношей. Это был Геннадий Трофимов. Он оказался в круглых очках, удивительно спокойный, с белыми редкими волосами и пухлыми губами ("губастенький") и казался старше своих лет. Он стал говорить о поэтах, читать свои стихи:


...Сполохи не плохи,
Но суровый Волхов,
Древний город Новгород - родина моя...
...Ты прости, что я нежен мало,
Что в руках тяжёлая сила,
Меня жизнь вот таким признала
И таким остаться просила...

...Ушкуйники рыскали на ладьях по Северу, покоряя новые земли, ратники Александра Невского бились с иноземцами, горели пасады и деревни, дымы застилали солнце, шумело новгородское вече...

Чувствовалось, что он начитан, знает историю, но говорил меньше, чем знал, и не всё рассказывал, что чувствовал. Он почти не говорил о себе. Да и мы все не очень-то много рассказывали о себе, тем более, что биографии были в общем-то схожие. Меня ещё тогда поразила зрелость его суждений. В нём как-то сочеталась богема с основательностью, безрассудство с религиозностью. Стихи наших институтских поэтов были наполнены, как рюкзаки, геологической романтикой и любовными переживаниями. В его стихах сдержаных и тугих лирики было немного...

Этой осенью 1954 года и зимой 1955 года мы часто собирались в его комнате. Тогда-то я увидел его закадычного друга - Владимира Британишского. Удивила его редкая, необычная фамилия. Володя был импозантен, чернобородый, в наглухо застегнутой студенческой тужурке с золотыми полупогонами. Он

мало говорил, мало пил, больше слушал других. Не помню, читал ли он свои стихи при этой встрече, но некоторые его строчки тех лет запомнились:


...Мы ценим буссаль за чуткость её,
Чтоб зря не тупилось её остриё,
Не прыгала стрелка ретивая,
Особым винтом закрепляем её,
Накрепко арретируя...

...А в пределах города
Чёрные до жути
Вырастают бороды
В горном институте...

Между нами, провинциалами, живущими в общежитии, и ленинградцами была некая дистанция. Однокурсников мы видели, в основном, только на занятиях в институте и не знали их быта, а общежитие - это наш мир, наша жизнь. И как-то поздним вечером в коридоре, где стояли столы для глажения, разговор шёл до утра. Полуночничали Никита Ясинский, Володя Солдатов, другие студенты. Гена читал свои стихи:


Под боком плоская крыша.
Крыши вокруг и около.
Сонно бухта зачмокала:
Вышло судно. Рассвет.

В спальный мешок засунувши
Тщательно две конечности,
Елозит, за ночь осунувшись,
Пачку скурив, поэт.

Героем прикрывшись заранее,
Теперь его пощажу
И про ночные терзания
Сам за себя скажу.

- А дальше не написал, но хочу сказать, - продолжает Геннадий прозой, - что юность проходит и уходят стихи. В юности многие пишут стихи. Но я не могу писать, как в юности, по-старому. Это легко, но не удовлетворяет. -

Как-то я ему сказал: - Для меня ты как Есенин, так пусть я буду возле как Сандро Кусиков с гитарой у Сергея...-

(Надо сказать, что в какой-то мере это осуществлялось. Через много лет, приехав в Питер на встречу сокурсников и накануне проведя время с Евгением, на следующий день я писал:


- Мне не на встречу сокурсников,
Мне бы - в психиатрическую.
А рядом ожившим Кусиковым
Друг мне гитарил лирическое.)

Был такой случай. Съев в нашей студенческой столовой тощий комплексный обед, я собрался уходить, как увидел Геннадия со своими однокурсниками. Все они были преддипломники, ребята солидные. Он познакомил меня с ними так: - Знакомься, Женя: это - Дуся, а это - Клава. Я удивлён, а он, улыбаясь, объяснил, что первого фамилия - Лапидус, а второго зовут Клавдий. Я сказал им, что ухожу, что только пообедал, но Гена дал мне талон на такой же комплексный обед, сказав: - Студент всегда голоден, я это знаю, бери...- Конечно, в их компании я освоил и второй "комплекс"...

Он обрастал друзьями, как ночной светильник мошкарой. Наверное, обладал каким-то магнетизмом, привлекающим к себе людей. По крайней мере я никогда не видел его одного, но никогда я не видел возле него девушки. В любви он оказался скрытен...

Я знал, что при институте работает литературное объединение и ведёт его поэт Глеб Семёнов. Но мне тогда думалось так. Конечно, людям молодым, пишущим стихи, любящим литературу, необходимо общение, но никакое объединение не научит писать стихи и песни, как никто не собирается учить рыбу плавать: если есть талант, то он есть, если нет, то нет.

Геннадий меня выслушал и сказал: - А ты всё-таки сходи...-

Наступила весна 1955 года, а с нею - весенняя экзаменационная сессия, а потом - летняя буровая практика в далёком Джезказгане.


Помнишь, друг, как мы
    июньскою порой
Появились в Джезказгане:
Ни аванса, ни цветов и ни пивной -
Только пыль под сапогами...

И наша студенческая осень - пора встреч и общений - снова собрала нас в общежитие на Малом, 40 и в институтских аудиториях. Вечерами собирались в комнате Геннадия. Вокруг были его друзья, возникал Никита Ясинский, появился Яша Виньковецкий. Никита был талантливым, но явно богемным человеком. Он потрясающе владел формой, размером и рифмой. Мог написать стихотворение по любому поводу и просьбе. Это от него я услышал, что "дураки такие ж гении, но в обратном направлении". Он был узнаваем издалека - тощий, высокий, с длинными чёрными волосами, в сером костюме в обтяжку, с короткими рукавами пиджака. У него была толстая амбарная книга, вся заполненная его стихами, которые он никому не читал.

В это время Геннадию было не до нас, он был уже на последнем курсе, писал дипломную работу. Володя Солдатов занимался спортивным бегом, мы с Никитой ездили по его многочисленным одиноким тёткам, чтобы подкормиться и занять деньжат.

17 марта 1956 года Трофимов и Лапидус уехали работать в Воркуту. Их провожали Володя Британишский, Никита Ясинский, Саша Жуков, я, ещё кто-то.

25 ноября 1956 года на Лито было обсуждение стихов Леонида Агеева. Правдивая, грубоватая, шероховатая поэзия автора требовали внимания и уважения, хотя романтика Александра Городницкого мне была ближе: до сих пор помню строчку тех лет: "На моём столе прижились камни..."

Спокойно улыбался тихий Олег Тарутин с его тихими стихами:


...Кто говорят любим собакой,
Тот у хозяев в доме свой.
Я уезжал, никто не плакал,
Кивали маки головой.

Андрея Битова помню только одним стихотворением, где говорится о сердце, стук которого не слышен из-за записной книжки в нагрудном кармане... До обсуждения моих стихотворных опусов дело не дошло.

В те годы Глеб Горбовский был худым юношей с тонким носом, тонкими губами и всклокоченными вихрами. Он держал плечи прямо, а голову высоко. Говорил мало, но всё жадно впитывал своими ястребиными глазами. Держался независимо. По-моему, он несколько стеснённо чувствовал себя среди студентов, где каждый второй носил горняцкую форму. В Литобъединении Глеб читал стихи нечасто, но чувствовалось, что поэзия - его удел, талантом бог не обидел.

Раз или два я был у него на квартире на 9-й линии Васильевского острова. Это была довольно большая комната, где центром был круглый стол, а в стороне - камин. Рядом с ним всегда была Лида Гладкая. Она как-то посетовала: - Культуры у всех у нас большой как-то не хватает. Институт что-ли такой, технический? -

Глеб читал, что "пили водку, пили смеси, пили, чтоб увидеть дно...". И ещё запомнилось, что "по радио - трезвые пели".

Иногда совпадало, что мы с Глебом бродили просто так по улицам. Бродить мы любили. Как-то даже зашли к писателю Бианки, но его не оказалось дома, что и хорошо, так как были мы "на веселе, на дивном веселе."

4 октября 1956 года я и Никита Ясинский были на дне рождения Глеба, о котором не знали. Просто Глеб нас взял в гости к Лиде Гладкой, которая снимала комнату тоже на Васильевском острове. Свои густые чёрные волосы она собрала в конский хвост, перевязала его капроновым чулком, нажарила полуфабрикатных больших котлет, нарезала гору хлеба и поставила на стол водку...

А 7 ноября 1956 года Володю Солдатова арестовали на стрелке Васильевского острова, где они шли с плакатами и лозунгами в поддержку Венгрии. Спустя недели три был вечер поэзии в актовом зале Политехнического института, на котором присутствовали все наши кружковцы. Был и я с Никитой Ясинским. Вот тут-то я и услышал знаменитые строчки Лидии Гладкой:


"Аврора" устало скрипит на причале:
Мёртвые зыби её укачали..."

и ещё стихи о недавних венгерских событиях...

30 ноября (в день его 23-х летия) Володю Солдатова исключили из комсомола, а потом отчислили с последнего курса. Он сразу же уехал работать в Воркуту к Трофимову на знакомый Север, где "и свободными и в зоне живут республиканцы коми". Правда через год он приехал с хорошей характеристикой и окончил институт, затем вернулся обратно на Север, где вступил в партию и сделал карьеру в геофизическом тресте...

Как говорится, когда в доме пожар, часы продолжают идти, наша студенческая жизнь продолжалась. Началась зимняя экзаменационная сессия, последняя для меня, затем - дипломная работа. Никита Ясинский сессию "завалил", и за хроническую задолженность его тоже отчислили из института, и он тоже уехал в Воркуту к Трофимову, где вёл такой же образ жизни. Перед отъездом он мне сказал: - Будь счастлив, Женя, если ты сможешь им быть... -

Как же я сразу не разглядел, не понял его. На лице его, во всём его облике была печать разрушения. Недолго он прожил и умер при каких-то странных обстоятельствах: то ли замёрз, то ли его заморозили...

В Литобъединение я стал ходить реже, захлёстывали институтские, семейные дела (я рано женился). Но вдруг 10 апреля 1957 года Глебом Семёновым был организован литературный вечер в конференц-зале нашего института. Лито горняков имело известность в городе, многих знали, читали и любили. Зал был переполнен. Выступления шли под аплодисменты. Особенно много их досталось Лиде Гладкой. Я выступал последним. От волнения читал монотонно и невыразительно. В конце вечера с критическим обзором выступил профессиональный литератор, который упомянул и меня, отметив незрелость и литературность моих опусов. Несмотря на громкий успех, это был последний аккорд существования Лито...

В свои студенческие годы я неразрывно был связан с родным Петрозаводском, где окончил 10 классов, кстати, вместе с будущим поэтом, надеждой карельской литературы Юрием Морозовым. В те же годы в пединституте учился Роберт Рождественский, которого часто видел на волейболе...

Мы были молодые, двадцатилетние. Самым важным делом считали литературу, и вся тогдашняя жизнь была только "средством для ярко-певучих стихов". Как я любил вас всех, мои двадцатилетние друзья, как любовался вами и счастлив был тем, что плыл с вами на одном плоту по Клондайку поэзии!

На одном из своих сборников стихотворений Глеб Горбовский написал мне: "Вспоминай, Женя, молодые годы почаще - дольше будешь молодым!". Что я постарался сделать по вашей просьбе, а удалось или не удалось - это вам судить.

  1.05.2001 г.

СТИХИ

Песенка

Хитро составленный металл, -
Ты как судьба, как неизбежность -
Меня вдоль станции промчал,
Колёсами стуча небрежно.
Вдоль станции, где ты живёшь,
Где спать ложатся слишком рано.
А мог ведь - ждёшь или не ждёшь -
Узнать при помощи стоп-крана.
Но не хочу об этом знать:
Не позабыты наши ссоры.
Пусть ты спокойно будешь спать,
И пусть меня проносит скорый.
И не маши впредь поездам, -
Ведь нет им никакого дела,
Что я куда-то опоздал,
Что ты к кому-то не успела.
  1957 г.

* * *

Сплю тревожно в спальном вагоне,
Жарко, словно на пляжном песке.
Снятся мне чёрно-белые кони
На большой чёрно-белой доске.

Был дебют неудачно начат,
Важен в жизни первый почин.
Я не мог двигать пешки иначе
Из-за множества разных причин.

В завершение всех комбинаций
Чёрный слон забирает ладью.
В двадцать пять нелегко признаться,
Что неплохо сыграть и вничью.
  1959 г.

* * *

Когда я заболею настальгией,
Я брошу всё и вновь сюда вернусь.
Твои глаза - озёра голубые
Поглотят ту хроническую грусть.
И холод скал моё согреет сердце,
И шум лесов меня угомонит.
Я вновь переживу с тобою детство
На улицах, другой принявших вид,
Где обойду знакомых по порядку,
С которыми дружил иль не дружил,
И извинений наложу заплатки
На те обиды, что я заслужил.
Потом, конечно, страсти охладеют,
Привычной жизни логика проста,
И вновь мной беспокойство овладеет
Увидеть незнакомые места.
Я вам оставлю о дорогах песни,
С собой воспоминанья увозя.
До следующего приступа болезни,
До новой встречи в городе, друзья!
  1959 г.

* * *

Пока тебе стихи по телефону
Читал я, ворковал и даже пел,
Ушёл состав, с ним пять моих вагонов,
Рефсекция - мой крест и мой удел.

Пришлось на пассажирском мне, - вдогонку.
Догнал, нашёл я секцию в ночи...
Не упусти судьбу в житейской гонке
И станцию свою не проскочи.
  1978 г.

* * *

Я дарю тебе эту строку, -
Ты прохладой со мной поделись.
Там, где солнце восходит - Баку,
Там, где солнце заходит - Тбилиси.
В самом центре долины Куры
В тупике рефсостав безмоторный.
Если можешь курить, то - кури,
Перекур растянулся сверх нормы.
Три недели в запасе стоим.
День сегодня похож на вчерашний,
И проходят с гуденьем стальным
Поезда мимо нас, одичавших.
На восток поезд - это в Баку,
Вот на запад пошёл- на Тбилиси,
А на север тебе, чудаку,
Путь закрыли кавказские выси.
Но не время на север спешить:
Поднимись-ка по-здешнему рано
И подумай, как перехитрить
Короля здешней речки - сазана,
Ощути тяжесть рыбы в руке,
Проведя целый день на природе.
Время, что ты провёл на реке,
В общий стаж нашей жизни не входит.
Пусть товарный идёт на Баку,
Пусть проносится скорый в Тбилиси,
Ты спокойно лежи на боку
И о чём-то своём поразмысли.
И события не подгоняй, -
Торопливые жизнь сокращают.
Мы вернёмся в покинутый край
Ранним утром иль ночью нежданно.
Я ж впоследствии вспомню не раз
Короля жёлтой речки - сазана.
И, изведав по рельсам тоску,
Я уеду опять, ты смирись:
Уноси меня поезд в Баку,
Уноси меня поезд в Тбилиси.
  1979 г.

* * *

Брату Арнольду
Нам много было в юности дано,
И жизнь была прекрасная, как в книге.
Хотели мы познать весь мир, Арно,
Пройдя, пробороздя его на бриге.

Уже давно тот бриг ушёл на дно,
К концу кино, настала жизни осень.
Но море с нами, милый мой Арно,
И мы с тобой тельняшки носим.
  1995 г.

* * *

Стоит в резерве наш рефпоезд,
Стоит сентябрь - грибов пора.
В опавших листьях палкой роясь,
Брожу один в лесу с утра.

А ты грустишь, моя подружка,
Тебе совсем не до грибов.
Меня волнует тут волнушка,
А белый - целовать готов.

Я рад лисичке, как сестричке,
А груздь мне не приносит грусть.
Лишь шум далёкой электрички -
Даёт мне знак - не заблужусь.

Итак, повесою по лесу
С кошёлкой целый день в ходьбе.
А хочется всё бросить к бесу
И утром прилететь к тебе.
  1998 г.

* * *

То направо, то влево - дугой,
Повторяя речные извивы,
Между гор по террасе второй
Поезд движется неторопливо.

То с усильем тяжёлым, внатяг,
То весёлой рысцой на уклонах.
Нелегко на житейских путях,
Трудновато порой на подъёмах.

И не знаю - прибудем ли в срок, -
У всевышнего график движенья,
Наш маршрут на далёкий восток,
Где находится пункт назначенья.

До него - двадцать суток пути,
Ты молись за меня и надейся.
Машинист, осторожней вези
Жизнь мою по изогнутым рельсам.
  1986 г.

И вот жизнь твоя сошла с рельсов. Прощай, Женя! Я очень любил тебя, твои незамысловатые песенки и добрые стихи.

 

ГЕННАДИЙ ТРОФИМОВ

СТИХИ


I

* * *

Стихи перебирая встреченные,
Иной раз становлюсь ущербным:
Как скудно целен человече
И прост как пройденный учебник;

Как на волну себя настраивая,
Они правы во всяком случае,
На красоте своей настаивают
И ясностью сознанья мучают.

А на поверку - всё запутанней,
Сложнее в жизни получается.
Коль по стихам судить о ней,-
Ей-ей, не мудрено отчаяться...

Поэта знал в года далёкие,-
Запутав свою жизнь до ручки,
Он все ж давал ответы лёгкие
На все вопросы, что нас мучали.

Я знал им цену. И поэтому
Ему не верил - сам доискивался.
Всего труднее быть поэту
Перед собой - бесстрашно искренним.

* * *

Ночь.
Дорога тёмная.
Не видать рассвета.
Сердце неуёмное
Вспоминает лето.

Эх, береза стройная!
Липкий шёпот ночи.
Юность беспокойная.
Хитренькие очи.

Строчки все в тетради
Залило дождём.
Ну, давай, Геннадий,
Шевелись - пойдём.

НА КРЫЛО

Песня во мне таится,
Требует дать ей крылья, -
Иначе она разлетится
Серой стишковой пылью.

Песня о близких далях,
О молодой тревоге,
Которую мне отдали
Пройденные дороги.

Песня высокой веры,
Вспыхнувшей очень рано, -
Где-то в году сорок первом, -
И ощутимой, как рана.

Угрюмые скрипы елей,
Нежный шёпот акаций...
Хорошие звуки успели
К детской душе приласкаться!

О встреченных мною людях,
Грубых, весёлых, разных!
Для них у меня не будет
Словечек пустых и праздных;

И копятся яркой новью
Слова о былинной силе,
О тех, которые кровью
За нашу жизнь заплатили;

О наших безбожных потерях.
Когда - ни вперёд, ни назад.
О всём, чего не успели
Отцы и деды сказать.

О юности - зримой и читанной,
Туманной и яркой вместе,
Задуманной и рассчитанной
Эдак годов на двести;

О девичьем лёгком дыхании,
О первом её "прости",
О неизведанных ранее
Тоскливых минутах и ревности.

Песне, во мне таимой,
Неприметной со стороны,
Крылья необходимы,
Крылья будут даны!

ТРАКТАТ О ЛЮБВИ

Много ершился попусту.
Многое делал назло.
А быть может попросту
В жизни не повезло.

Есть ведь - иной старается, -
Будь, что будет, а вновь...
Если любовь стирается, -
Значит такая любовь.

Только вот с сердцем - погано,
Не козырнёт оно: "Есть!"
Что ж - обнажать свои раны
Или на стенку лезть?

..Но не страшась потери,
Пишет поэт. И тогда,-
Надо Твардовскому верить, -
Занимает он города.

А верней - городов этих люди
Сердце в полон берут:
- Этого, мол не будет,
А это будет не тут.

Будь же со всеми вместе.
А то - как рыба об лёд...-
Это не старая песня:
Работай и всё пройдёт.

Это как раз начало,
Это всегда сильней,-
Чтобы всё отвечало
За состоянье людей.

Чтобы, когда коснётся, -
За них все силы и кровь!
В таких вот сердцах проснётся
И оживёт любовь.

* * *

Над обрывом встану,
Дует ветер в спину.
За рекою тянут
"Тонкую рябину".

Девичьей тоскою
Над рекою вьётся.
Песня, я не скрою,
Для меня поётся.

Все свои святыни,
Лучшее в поэте,
Всё отдам отныне
Я за песни эти.

* * *

Ночь над Ленинградом.
Спят домов громады.
На волнах качаются отсветы огня.
Сполохи не плохи.
Но суровый Волхов,
Древний город Новгород - родина моя.

Речки Мста и Ниша
Давним детством дышат, -
На осколки рухнувшего озорного сна.
Здесь осенним вечером
Путанною встречею,
Вроде как свиданием зацвела весна.

Всё пройдёт - забудется.
Сбудется - не сбудется.
Всё изменит новое ощущенье дня.
Но спасибо, первая,
Что с такою верою
Ровным светом юности ты зажгла меня.

Сколько бы ни хожено, -
На тебя похожую
Встречу я когда-нибудь на своём пути.
Ты, виной прошедшая,
Что на веки вечные
Не могу такую же больше упустить.

Где-нибудь там, в старости,
Поборов усталости,
Я приеду к первому моему огню.
Мне не будет плохо:
Я увижу Волхов
Древний город Новгород - молодость мою.

* * *

Тяжек победы путь.
Трудно на этом пути.
Хочется вбок свернуть
И от пути уйти.

Окна лижет рассвет.
Липнут окружья век.
Ты сегодня, поэт,
Выглядишь, как человек.

Ты победил себя -
Всё заставил служить,
А без того нельзя
Ни побеждать, ни жить.

Пусть твоя цель мала, -
Будет и больший враг.
Славят мои слова
Вздёрнутой воли флаг.

* * *

Всё, что есть у меня хорошего,
Дорогого в моей судьбе, -
Лишь за взгляд, мимолётом брошенный, -
Я отдал бы сейчас тебе.

Как мне чувства эти знакомы,
Как просты они и чисты...
А ведь завтра небрежным словом
Ты разгонишь мои мечты.

* * *

За встречей приходит разлука.
За радостью прётся беда.
Неловкие девичьи руки
Коснулись меня навсегда.

Ведь только стоит поверить,
А там - никакая беда
И никакие потери
С пути не собьют никогда.

Разлуки кончаются встречей.
И чем неотвязней беда,
Тем искренней девичьи плечи
Прижмутся ко мне, навсегда.

* * *

Снова с ветром весенним рядом
Дорогие смешные слова:
Еле слышный шёпот "не надо",
Вероятно, - так целовать.

Долго-долго стоят над Невою,
Будто ждут-не дождутся рассвет.
Отчего же у нас с тобою
Ничего похожего нет?

А ведь было. Ты только вспомни...
Или, лучше, не вспоминай.
Эту память уже давно мне
Затуманил родимый край.

Край родной, может я не стою
Той мечты, что зажгла мне кровь?
Та мечта - перекати-поле,
Спотыкающаяся о любовь?

Видно младость во всём виновата, -
Поманила песней в зенит,
Не отходит, зовёт куда-то,
Древней грустью во мне звенит.

Ну, а если - под ноги сердце
Чуть похожей, забыть мечту
И до края жизни надеяться,
Что ты выбрал именно ту?

Или есть и на этом свете
Сказка - быль и любовь - мечта?
Может быть ты её и встретил,
Да не понял, что это - та...

* * *

Этот вечер дрогнул и забился
Под косыми ударами струй.
Я по шляпу снова влюбился
В тот далёких дней поцелуй.

На асфальте брызгами бьётся
Золотая струя огня,
Фонарями проспект смеётся,
Что под крышу загнал меня,

Что напомнил: больше не будет
Этих розовых в крапинку лет.
Смейся, улица, что всё любит
Свою верную юность поэт.

* * *

Р.А.
Не надо себя обманывать:
Любишь - ну и люби.
Лежу и курю, в карманы
Руки-крюки забив.

Захрипело радио где-то,
Дождь за окнами льёт и льёт.
Я сегодня ласкал до рассвета
Непривычное имя её.

* * *

Задержались вдруг на полдороге:
В сердце не поверили своё.
Ты для одного и я для многих
Песни перепетые поём.

Но сердца ведь призовут к ответу,
Нам благоразумья не простив
За захватанный и пущенный по свету
Только нам позволенный мотив.

И тогда от славы иль квартиры
Через пропасть нажитых причин
И не полдороги, а полмира
Мы себя к себе проволочим.

И тогда впервые будут биться,
Не стыдясь себя и никого,
Сердце к сердцу.
    И не повторится
В этой песне больше ничего.

* * *

Я не хочу, чтобы ветер
Строчки мои разносил.
Многие пишут на свете,
Много теряют сил.
А для чего стараться, -
Чтоб ухмылялся свет?
Лучше в себе оставаться, -
Не засорять газет.

Вечер звонит к отбою,
Всех загоняет спать.
Долго буду с собою
Наедине стоять.

* * *

Я вас видел назад три года:
Поравнялись и - взгляд на взгляд.
Что-то буркнув о "разном сброде",
Вы жалели меня, говорят.

Я вас видел совсем недавно:
Губы в губы и грудь к груди.
Не хотелось про случай давний
Антимонии разводить.

Но себя пожалел, что три года
Всё мерещились ваши глаза.
А они - даже "разному сброду"
Ни о чём не смогли рассказать.

ТРОФИМОВ ГЕННАДИЙ
В МАДАМЬЕМ СТАДЕ
ИЛЬ НА ПАРАДЕ
В МИЛЬЁНЕ СТАДИЙ

Я ехал. Вернее, ехал не я -
Трамвай проносился по улице.
А я на его подножке стоял.
Люд думал - этот красуется.

А я не думал. Ветер в глаза.
Ленинград утонул во мраке.
Сзади с надрывом кто-то сказал, -
- Такие вот - любят драки -

Да, люблю. Чтобы грудь на грудь.
Чтобы быть от бешенства сытым.
А вы испытали когда-нибудь,
Как весело быть избитым?

Ну, куда вам! Тихим ужом
В жизнь внедряетесь сзади.
Я ж спровоцирую вам ужо
Себя на параде и в стаде...

Землю месят. И все они -
Это я, Трофимов Геннадий,
Это мной избитые дни,
Это я в миллионе стадий.

Драка - дракой. А здесь борьба.
И с победой, и с битой мордой.
Только нет в колоннах раба
С униженно прогнутою хордой.

Это я - угрюмый поэт -
Распускающий разные трели,
Убедился во младости лет:
Ваши рожи мне надоели.

Не замажешь грязи помадой.
Ваш уют для меня - гнильё
Парад кончился. Хлопать не надо.
Я приехал, мадамы. Адьё!..

* * *

Осколок песни режет слух.
Поджарен город. Воздух сух.
А там - в белесой высоте
Наглеет солнце. Да не те
Игриво обнажили плечи,
С пелёнок зубренные речи
Дешёвой пошлостью разят:
Слабее кто, тех заразят.
А мне, снимающему пену
Чужой любви - своей в замену,
Мне, пьющему стихов вино, -
Мне это равно всё равно.

* * *

маме моей
Колкий ветер бегает по крыше,
Дрожью ветки сосен шевеля.
Засыпает, снежной грудью дышит
Новгородская моя земля.

Вот и дом, давнишний мой знакомый
И хранитель маятной мечты.
В кухне отсвет, - мама уже дома:
Греется, - присела у плиты.

Верно, только-только с педсовета.
Одолели разные дела,
И сидит, не зажигая света,
Медленно усталость подошла.

А ещё тетради ждут и планы,
Надо написать ученикам, родным.
Генка ждёт. Вон, недовольный, странно,
Изподлобья смотрит со стены...

Предо мной прошёл неповторимый
Дней военных пережитых строй.
Похоронка, - что комбат Трофимов
Жил, как надо, - умер как герой.

Предо мною: судорожной волею
Твёрдость, возвращённая назад,
И застывшие, расширенные болью,
Молодые страшные глаза.

А чуть позже - в школе, в сельсовете,
В деревнях, где приходилось быть,
Помогала бабам, старикам и детям
Не сгибаться, веровать, любить.

И с какой надеждой и тревогой
От букварных азбук по дорогам дней
Провожала ласково и строго
Маленьких неопытных людей.

Ты дала мне твёрдость: перед новью
Поворачивать назад - не сметь.
Я пропитан был твоей любовью,
Пронесённою сквозь жизнь и смерть...

Маленькие сухонькие руки.
Уже сына ими не поднять...
Как хочу усталость вашу, муки
В свои сильные мужские руки,
Навсегда заботливо принять!

Этого не скажешь, когда вместе:
Я неласков, замкнут, - ты права.
Пусть летят вот этой песни
Ласковые самые слова!

Многое ты требуешь от сына:
Быть всегда правдивым до конца,
Ничего не делать вполовину,
Человеком быть во всём - в отца.

Буду. Веру в глазах твоих строгих
Всею жизнью своей утвердя,
Скромная, похожая на многих
И неповторимая моя.

* * *

Стаи каркающих мечутся над Волгою,
Провожая солнце в дальние края...
Кто же знал, что вот такою долгою
Будешь ты, случайная моя.

Отзвучали травы, и туманная
Задымила крыша Жигулей.
Кто же знал, что буду так желанно я
Невозвратной радостью твоей.

Дуб склонился головою древнею
На твоё открытое плечо.
Кто же знал, что волжскою деревнею
Будет бредить память горячо.

Обожгли глаза твои дремучие,
Поддержало ласковое "да",
И меня встревожила, замучила,
Доканала волжская вода...

Птицы что накаркали,
    то мы проворонили,
И пришествия второго уж не жди, -
Над Невою зябкою агонией
Полоскают долгие дожди.

С ДОБРЫМ ЛЕТОМ

Опять знакомой тревогой
Наполнен весенний вечер.
Опять не в себе немного, -
Места вдруг не найти...
Значит - рюкзак за плечи,
Значит - снова в дорогу,
Значит - с попутным ветром
Который раз по пути.

И без конца и края
Лягут пути-дороги,
И под крылом замелькают
Тундра, горы, тайга...
С добрым летом, геологи!
Пускай никогда не смолкает
Тревога большой работы -
Жизни во весь размах!

ВОСТОЧНЫЙ БЕРЕГ КАСПИЯ

(практика)
Под боком плоская крыша.
Крыши вокруг и около.
Сонно бухта зачмокала:
Вышло судно. Рассвет.

В спальный мешок засунувши
Тщательно две конечности,
Елозит, за ночь осунувшись,
Пачку скурив, поэт...

Героем прикрывшись заранее,
Теперь его пощажу
И про ночные терзания
Сам за себя скажу.

А думалось мне изрядно.
Вчера у костра на закате
Собралась вся наша партия:
Шутки. Смех. Разговор.

И кто-то задорно крикнул:
- Поэт наш опять скучает!
А ну, вылазь на середину, -
Читай, что ль, свои стихи! -

Но тут вот наша геолог, -
Меня не хотела обидеть, -
- Нет, говорит, давайте
Что-нибудь, лучше, споём! -

Споём... Споёмте все вместе!
Она, конечно, права.
Но у меня - тоже песни!
Вот какие дела.

Видно, плохие песни.
Видно, плохие дела.

Смогу ли я их поправить,
Будет ли так, когда люди,
С которыми вместе работаю, -
Делю и радость и хлеб, -
    попросят:
- Геннадий, прочти последнее,
То, что про нас, про жизнь... -
И я читаю. И тихо
Сидят, затаив дыхание,
Те, про кого написано,
Те, для кого живу.

И перед их глазами
Проходят они же - товарищи,
Люди упрямой воли,
Люди широкой души.

Они, что своими ногами
Пробили такие дороги,
Они, что своими делами,
Согреют столько сердец!

И если не так что сказано,
И если чуть-чуть прибавлено, -
Они понимают, сделают,
будут такими, как те...

А это огромней огромного, -
Большего мне не надо:
Мы в походной колонне,
Шорох уставших ног,

Но вот: - "Вперёд, запевала!"
И песня летит над нами,
И твёрже шагают ноги,
И легче нелёгкий путь.

Так, вот...
    А день начался
Далёким гулом моторов,
Первыми голосами,
Зычным рёвом гудков.
И тут шофёр наш Алиев,
Будит, зовёт меня снизу:
- Эгей, слезай с колокольни,
Пойдём нагружать бензин! -

СТЕПЬ

Машина идёт по извилистой дороге,
огибающей непрерывные холмы.
Свет луны делает серебряным всё окружающее.
Выгоревшие пучки травы совсем не различимы,
да и сами холмы, сливаясь вершинами,
представляют единую бескрайнюю степь.

Фары, накладывая жёлтый электрический свет на серебряный,
дают неясное, дрожащее пятно.
Вот в него впрыгивает сурок
и, пискнув, исчезает под колёсами...

Гудит мотор.
Он разговаривает с человеком,
одиноко сидящим в кузове машины.
Человек поёт.
Рокот мотора подхватывает песню,
растворяет её в своём гуле.
Человеку кажется, что он поёт громко,
ему хочется петь ещё громче,
чтобы хотя этим заполнить огромное пространство степи.
Но громкость - это обман.
Замолк собеседник-мотор,-
и слабый голосок человека раздавила огромная, до звона молчаливая степь...

Но вот ухо человека привыкло к тишине,
стало различать еле ощутимые шорохи.
Кто знает, кто это?
То ли проскользнула змея,
то ли выставил мордочку из норки сурок,
то ли в еле заметных от дороги зарослях сухой травы крадётся волк.

Степь живёт, -
она полна тревожными, неясными звуками.
Смотри, куда хочешь;
иди, куда хочешь, -
на десятки километров ни юрты, ни колодца;
на десятки километров - безлюдная, застывшая степь.
Тишина подстерегает человека сотней неожиданностей:
за каждой кочкой вырастает опасность,
за каждым кустиком шевелится под лёгким ночным ветерком чудовищное видение.

Встанет, испортится машина, -
и останется человек один на один с этой зловещей тишиной.

Куда он уйдёт?
Десятки километров похожих друг на друга холмов,
десятки километров притаившегося пространства.

А через несколько часов загорятся вершины холмов,
выплывет из-за них раскалённое светило,
и степь станет ещё молчаливее,
ещё тревожнее, -
степь заснёт зловещим, дурным сном.
И не спрячешься от солнца,
не зальешь жажду,
не далеко уйдёшь по растрескавшейся, теперь уже золотом пылающей степи.
Фантазия человека рисует одну картину страшнее другой...

Но вот мотор, несколько раз фыркнув,
завел свою непрерывную, успокаивающую песню.

Человек тоже запел,
вначале тихо,
потом всё громче и громче,
всё увереннее и твёрже.

Тишины теперь нет,
её относит назад ветер, бьющий в лицо.

Серебряная степь
больше не властна над человеком.

КАБРИСТАН *

Пересохшие глины горы.
Не растут ни репей, ни ольха.
Эту пыль, пожалуй, ни скоро,
Никогда не будут пахать.

Ни травы, ни цветов не знает.
Только ветер, и солнце жгёт.
Только, скрипнув, пыль оседает
В приоткрытый от жажды рот.

Где вода? За горою море:
Соль бросает к ногам прибой.
Под ногами истошно воет
Попрыгучей нечисти рой...

А под глиной - за тысячью метров
Всё пульсирует, вновь и вновь,
Затверделой грудью одетая
По планете чёрная кровь.

Эту кровь мы добудем с боем,
Обустроим здесь города.
И от кладбища перед морем
Не останется и следа.

* Кабристан - по-азербайджански, - страна мёртвых, одновременно нефтеносный район.

* * *

- Послезавтра едем. Обмоем диплом,
И - в дорогу! Уже пора -
Но твои слова идут напролом:
"Я ж тебе говорила вчера..."

Часто слышал. Один и тот же ответ,
Что учиться мечтаешь и будешь,
Что на поисках вузов пока что нет,
Если любишь, - то не забудешь...

Зашумит вокзал. Нас за тысячи верст
Разбросает твоя мечта.
Только слышать голос в стуке колёс,
Только письма твои читать.

Только в дыме костра встречая рассвет,
Перепутав рассказа нить, -
Показать товарищу твой портрет.
И некстати вдруг закурить...

II

ОБЫЧНЫЕ ВЕЩИ

Все приходит своей дорогой,
И для каждого - свой черёд.
Постоял чуть-чуть у порога. Постучался. Кто-то идёт...

Этот дом, как стихи, когда-то
Был и нужен, и горек мне:
Первый вечер поспешно спрятал
Её тонкий профиль в окне.

А потом всё было как надо,
Как положено в двадцать лет, -
Ярко вечер звездами падал,
И над нами серел рассвет.

Новый день не успел загореться.
Я уехал. Несколько лет.
Письма. Что же, они на сердце
Не всегда сохраняют след...

Дверь открылась. - Не ожидала? -
Отстранилась, спрятала взгляд:
- Ты? Откуда? - Прямо с вокзала -
- А ... надолго? - Скоро назад. -

- Что, живешь всё так, как вначале:
Общежития да поезда? -
А глаза торжествуют печально:
"Опоздал, опоздал, опоздал"...

Опоздал. Ну и чья забота?
Опоздал. А спешить зачем?
Видно, ближе нашелся кто-то, -
Ближе сердцем, иным ли чем.

Все как надо. Обычные вещи.
Да и чья - неизвестно вина.
Только лягут морщинки-трещины
И пробьет висок седина.

Всё уходит своей дорогой.
И для каждого - свой черёд.
Задержался в дверях немного,
Подал руку и вышел. Вот...

* * *

Кольцом пролегла дорога,
Рванулись ввысь терриконы,
Оленьим ветвистым рогом
Упали в тундру ручьи;
Вдали Уральские склоны -
В частую здесь непогоду
Бывают и по полгода
Невидимыми почти.

Шахтерской юдоли раздолье!
Из мерзлоты спрессованной,
Из кочковатой путаницы
Стелящихся берез,
В военной нужде основанный,
Вознесся Печорский угольный,
Переборовший вьюги,
Полярную ночь и мороз.

И в нем - небольшая лепта
Моих мужавших ладоней,
Молодости, отпетой
Воркутинской лихой пургой.
Так будь же, Шахтерский Север,
Надеждам упрямым верный,
А нам, приложившим руки,
Особенно дорогой!

ВЫЧЕГДА

Ни в какой печати не вычитал,
Лишь по карте смотрел, - это где:
Наклонились сосны над Вычегдой,
Преломляясь в быстрой воде.

Перекаты, изгибы, ямины;
Синь да зелень, и блеск реки.
На стоянке спешно объявленной,
Со всех ног подался в рыбаки.

Бился хариус против течения
И в ладони вплывал мои.
Тишина прерывалась пением, -
Что там курские соловьи!

Разбежались стволы сосновые...
Неоглядная даль тайги
Уведет маршрутами снова нас
Вплоть до скоропостижной пурги.

Но сложившихся слов не вычеркну, -
Навсегда запала в удел
Эта шустрая речка Вычегда, -
С синим небом в зелёной воде.

* * *

Тяжелы облака над лесом:
Потемнела, стихла тайга.
Только дождичек - мелким бесом -
Обрабатывает берега.

Берегами - ветер да кручи,
Ниже круч и ветра - река
Пробивает волной колючей
Завалуненный перекат.

Вот и всё. По мешкам и ящикам
Упакован походный уют,
И винты вертолета висящего
Отправление нам поют.

Отправление. Значит - прощание.
Что ж - до новой весны, тайга.
Обещай нам свое прощение
За изрытые зря берега.

РЕЧКА

Берега, нависая зарослями ольхи и ивы,
каменисто спускаются к воде.
Ещё выше - несколькими этажами громоздятся сосны, сосна на сосне.
Цепкие березки, поддерживая сползающую осыпь, уходят от реки вверх,
вплетаясь бледною зеленью в тёмную ленту тайги.

По старым извилистым руслам над травянистой водой - путаница смородины:
тёмно-красные точки с алюминиевыми каплями росы.

Сумрачно и тихо.
Только река бьющей с поворота струёй подмывает высокий берег,
осторожно откладывает на противоположном, покрытом мелкой и спокойной водой, песчинку к песчинке.
Вода, холодная, колючая, сбивает равновесие,
ноги засасывает струящийся по дну песок:
у пологого берега - дно плотнее, вода теплее...

Гулко шлёпает на перекате:
узкое русло пробито по ноздреватому с поверхности, скользкому в воде - камню.

Нагромождение замшелых камней.
Крутящийся поток. Пена.

ВЕЧЕР

В воде почти что по колени
Стоит ветла ко мне спиной,
И от дымящихся поленьев
Чуть горький дух берестяной.

Река исходит синим паром,
Стреляет щукой в небеса.
Опущена к воде устало
Ветлы зелёная коса.

Невидимой печальной стаей
Курлыканье плывёт вдали,
И потихоньку догорает
Пожар на краешке земли.

* * *

Подошёл -
    может быть нетипичный,
Залихватски щурит глаза.
...Что сезон отработал отлично
Мне его наряд рассказал.

Не одежда. А лист бумаги,
Где отмечены все труды, -
От разбивки походного лагеря
До опробования руды.

И в наряде его - мозоли,
Пересчитанные на рубли,
Неустроенные зори
На таёжном краю земли...

Закуражился: "Пей, начальник!
Заработали". Ну и дых!
И какие-то перья качаются
На висках полуседых.

И хоть вроде бы - и негоже, -
Остаканюсь, я не ханжа.

Ну, а что же меня тревожит,
Руку на сердце положа?

Я ведь видел глаза эти старые
В детстве, в зеркале, в глубине...

Стихли мухи. Жужжать устали
В ресторанном слепом окне.

* * *

Ледник отступил. На девонские глины
Осела моренная дребедень.
Над северным краем Русской равнины
Забрезжил туманный день.

Болотная хлябь. Ветрами спрессованная
Стелящаяся путаница берёз.
Весь ручьями исполосованный
Край до хребта промёрз.

Много тысяч лет. Несколько десятков тысяч
Тянется палеолит.
Память о нем - камнями высеченными -
По рекам в террасах спит.

Чем позвала тебя, хомо сапиенс,
Разумный отщепом кремня,
От азиатской смоквы разлапистой
Трудная эта земля?

Кем бы ты ни был, угрюмый пращур,
Уведший племя в снега, -
Впервые дерзости настоящей
Вкус познала тайга.

Опять на этой хмурой планете,
Загадкой судьбы пощажён, -
Человек не остался в нетях,
Человек попёр на рожон.

МЕНЯ ЖИЗНЬ ВОТ ТАКИМ ПРИЗНАЛА

Ты прости, что я нежен мало,
Что в руках - тяжёлая сила.
Меня жизнь вот таким признала
И таким остаться просила...

Далеко за веками где-то,
В Новгородском дремучем крае
Родилась и пошла по свету
Моя сила, мечом играя;

На Чудском из брони тевтонской
Вышибала душу и искры,
И с её же ухваткой жесткой
По тайге ушкуйники рыскали;

Моя сила мокла в болоте,
Разрывала сохой корневища,
И глаза от едкого пота
Становились угрюмей и чище;

Ошалев, выходила в престольный,
Козырёк на глаза надвинув,
По вечоркам ломала колья
И хватала туза за спину;

И в припадке языческой веры
Перед киотом на корточках билась,
Головой своей поседелой
Вымогая господню милость;

И от прадеда к деду с кровью,
С полосой пахоты и болота
Шли в наследство волчье здоровье
И мужицкая злая забота...

Ты смеёшься - мол, это - было,
Спохватился, милый, не поздно ли?..
Но не та ли древняя сила
Раздувает широкие ноздри?

Но не та ли цепкая хватка
В каждой мелочи, в каждом деле:
Отдавать себя без остатка,
Ни о чем потом не жалея?

Так прости, что я нежен мало,
Что в руках тяжёлая сила:
Меня жизнь вот таким признала
И таким остаться просила.

* * *

Чура, чур - бог славянских предков.
Не кровавый болван Перун.
И на межах - в горшках воздетых
Кости - родичей берегут.

Над костями замужницы плачут:
Не ходи за межу чересчур,
Охрани наше стойбище, пращур, -
Чур меня, чур меня, чур!

СОЛОВКИ

      "Сопротивление среде делает человека"
        М. Горький


От Соловья-разбойника,
Просто ли от соловья, -
Названа эта спокойная,
Как покойник, земля.

Покой - (чего ещё надо
Посмевшим петь и балдеть?) -
Заслуженная награда
За сопротивление среде.

Отмаялись баламутные
В мутных наших веках.
На остров нисходит утро,
Муторное слегка.

Свистеть над немыми просторами
Соловью - не с руки, -
Кляпом торчат в истории
Замшелые Соловки.

* * *

Благополучно миновали
залив Благополучия,
По носу - зайцем скачут
Заяцкие острова.
Увидеть вновь
вряд ли выпадет случай,
И не только потому,
что стал староват.
Я кое-что видел
на белом свете, -
Чем глубже видишь, -
светлее тоска.
Но поздно счастлив:
свой смысл заметил
И в молодости предков
его отыскал.
Узость взгляда ни в чем
никак не прощу, -
Удел же предков -
не трын-трава.
Мальчик мой Женька, -
потомок ушкуйников, -
Принимай в наследство
Соловецкие острова!

ПЕРВЫЙ

В.Я. Назарову
...Цепь отброшена. Вмята.
Втоптана.
Смерть сплошная - чуть выше лба.
Но рывком на бруствер окопа
Перекинул тело комбат.

Оглянулся. Поднялся, натужась.
Гневным криком разорван рот.
И к победе сквозь смерть и ужас
Батальон рванулся вперёд...

Сколько ж надо силы и веры,
Чтоб подняться и всех поднять!
В это трудно сразу поверить.
Это трудно сразу понять.

Надо делать, отбросив нервы,
Будь ты штатский или солдат
Точно так же как этот Первый
С фронтовой открытки "Комбат".

* * *

Как тревожно листвой шелестишь,
Добиваясь, чтобы услышали...
Много лет прошло, как ты спишь
Под надёжною этой крышею.

Столько лет её ветром мяло,
Столько пылью лет заносило,
Что совсем с землёю сравнялась
Безымянная рядом могила.

Над твоею - кустик сирени,
Над твоей - монумент со звездою.
Нет пока что воя сирены,
Нет пока что приказа к бою.

Есть одна лишь память гранитная, -
И с тоскою её обвенчана,
Свято верность тебе хранит
Уж теперь пожилая женщина.

Есть твой сын, который годами Обогнал уже жизнь твою.
Есть страна, которой отдали
Вы себя в последнем бою...

Так тревожно листвой шелестишь,
Добиваясь, чтобы услышали.
Много лет прошло, как ты спишь
Под надёжною этой крышею.

* * *

Поставить крест. Увековечить
На пятьдесят каких-то лет.
Ведь будущему больше нечем
За прошлое держать ответ.

Они - лежащие под нами -
Ответили за всё сполна.
И потому не доконала
Живущее сейчас война, -

Звериная отрыжка обществ,
Спесивость немощи людской, -
Ты думаешь, куда как проще
Лежать под гробовой доской,

Прижатой грудой монумента, -
Сожжённому не тем огнём,
Который в мирные моменты
Зачем-то вечным назовём.

А что до вечности солдату,
Погибшему на той войне?
Чего потомкам маловато, -
Ему хватило бы вполне.

Крестом маячу над могилой,
Ногами крепко в землю вбит,
Чтоб тех, кого войной убило, -
Не смели памятью убить.

* * *

Дети сорок первого года,
Вам теперь далеко за тридцать.
И уже, так сказать, не в моде
То, что памятью давней хранится.

Но саднят этой памяти струпья, -
Страшным мужеством
Ленинграда, -
В тротуары вмерзшие трупы
Ледяною крупой играют;

И совсем не легко отогреются
В фантастическом беге теплушек
Нелюдски прозрачные тельца
Ваши, маленькие побирушки.

А потом весной сорок пятого
От обиды грудь заболит,
Что к соседскому Вовке
проклятому
Возвратился отец-инвалид.

Наши дети не знают этого,
И не дай Бог такой беды!
Не затем, чтоб на что-то сетовать
Иль сравнения проводить, -

Я просить вас хочу: не в забвении, -
В чуткой памяти к горю народа
Воспитайте своих детей,
Дети сорок первого года!

* * *

Ну так что же, что нам за 30-ть?
Мы такие ж, а может и лучше.
Только чаще привычка бриться,
Только реже желание мучить.

Только вот со здоровьишком - слабо,
Кто бы знал, что оно пригодится!
Поразъехались наши бабы
Свою долю шукать по столицам.

Ну и слава тебе! Кому - боже,
Кому кесарево: ищи-свищи.
Ну, а нам - домовитость острожья
И домашние жирные щи.

Но, конечно, порой не просто
Быть таким же. Но если - и хуже:
Не настолько, чтоб быть прохвостом
Иль утопнуть в житейской луже.

III

ВПЕРВЫЕ В ДЖУНГЛЯХ

Как грустно, верно, вечно быть зелёным:
Одно и то же - столько долгих лет!
Лианами обвешанные кроны
Встречают свой стотысячный рассвет.

Рассвет стремителен. Но еле-еле
Видны причудливые дюжие стволы,
Которые без света зачерствели
Под пышным гнётом буйной головы.

А голове - ей вечно быть зелёной, -
Не молодой, а вечно - никакой.
Над нею вечным солнцем опалённый
Навис дремотный тягостный покой.

И в вечную (опять же!) неба просинь
Застывшее взирает бытиё...
Как хорошо, что есть в России осень
И мудрое спокойствие её.

ПОВСЕДНЕВНО (И ПОВСЕНОШНО) В ДЖУНГЛЯХ

Новые голоса -
Новые чудеса.
...Довольно ворчать на суку,
Не всякое лыко в строку.
Лети отдыхать, догнивать
Ломкий сухой листок -
- Будущих листьев сок!

Шорох со всех сторон,
Медленный перезвон:
Плавно падает вниз
Жухлый отживший лист...

Природа - не трынь-трава, -
Она и в джунглях права:
Нет ничего вечного!
И это - самое человечное.

* * *

Прибывший с хладных вод Печоры
Сейчас я в волнах проперчёных
На самом краешке зем. шара
Ежей ловлю из Макасара.

А Макасар - сплошная лава
Зелёно-жёлтых волн,
    орава
Вполне покладистого нрава, -
Налево - Целебес,
    Калимантан - направо.

Ну, а ежи - они такие ежи:
На полметра иглы - ножи,
Шаровидный объём,
И кругом кремнезём, -
По песку потихоньку царапают
Кремнезёмными тонкими лапами.

Лап-иголок - много десятков,
Рот меж ними - этакой ямкою.
Возле рыбки шпарят вприсядку,
И креветки клешнями чавкают.

А кругом кораллы просвечивают.
И горят голубые звёзды.
И ракушек разбитые гнёзда.
Эка, вам досталось, сердечные,
Створки дольные и поперечные!

Я ж ищу с сохранившимся рантиком,
Чтоб иметь где приткнуть окурок...
Накаляет солнце романтику:
Повышается температура!

* * *

Я тропиками отравился.
Во мне, притихший до поры,
Разлихорадившийся вирус
Устраивает тарары.

И ощущаю, как шевелится
Во мне предчувствие конца,
Когда синюшные пришельцы
Сжирают красные тельца.

И отступает малость малая
И легковесность бытия
От отрешенного сознания,
Перегрузившего меня.

* * *

Старик- даяк распял питона.
Тот старику не поддаётся.
Девчушка рядом тонко-тонко
Над дедовым трудом смеётся.

Тугими кольцами играя,
Гигантский гад ломает руки.
На корточках в дверях сарая
Дымят цигарками старухи.

Даяк, сжимая твари глотку
Пока кольцо не разомкнётся,
Творит рекламную находку:
Питон - товар. Он - продаётся.

* * *

Алан-аланга* чуть горький дым.
Речушки бурая полоса.
А над - оранжевым и золотым
Горят сгущающиеся небеса.

Вылазит луна на том берегу, -
Алюминиевый блеск окрест.
И запрокидывается вверху
Экзотический Южный Крест.

Большая Медведица - ковшиком вниз
(Полярной здесь не ищи),
Во тьме мышей пролетающий свист,
Как выпущенный из пращи.

По Цельсию - 30. Надо спать, -
Пока такой холодок.
Мнится - крутится небо вспять:
С запада на восток.

* Аланг-аланг - индонезийская саванна.

* * *

В году - два времени года:
Сухой сезон и дожди.
Цыган наш, что шубу продал,
Здесь бы голым ходил.

Ананасы, бананы, манго
И пальмы, - куда ни плюнь.
Экзотика всякого ранга
В кокосовом этом краю.

Обезьян - наших предков - мордасы,
Гадов тьмущие тьмы,
Разве что - нет папуасов
Для подлинной кутерьмы.

Все впечатленья - на фото,
Все лихорадки - в горбу.
Виднеется наша работа
В белых тапках в гробу.

Но сроки идут на убыль,
А накопленья растут, -
И натуральные шубы
Мы покупаем тут.

* * *

Долгие вечера Ухты
Догорают блеклыми цветами.
Лёгонькие блёстки красоты
Мне накинули путы сами.

Будь ты гений или дурак, -
Впрочем, это довольно похоже, -
Навсегда сохранишь Саровак
Теплотою даякской кожи.

Я любил вас, мои друзья,
На домашних друзей непохожих,
Но от века свой березняк
Глубину мою потревожил.

А под пальмами жизнь моя, -
Уцелевшая, слава богу, -
Далека в волшебных краях,
Будто Южный Крест над дорогой.

* * *

Плоская палуба. Звёзды качаются.
На море отсвет луны.
Право, не стоит лелеять отчаянье,
Что наши дни сочтены.

Силы не будет - не будет желания.
А коль не будет - ну что ж!
Только последним своим
подаянием,
Жизнь, ты меня растревожь:

Плоскою палубой. Мерным
качанием
Звезд. И сияньем луны.
И невозможным понять
пониманием,
Что наши дни сочтены.

* * *

Море сплошное Эгейское,
Каменные острова.
Растеряла дрязги житейские
Первобытно свежая голова.

Солнце, море и скалы,
И безбрежный покой.
Лижут волны усталые
Мир - библейский такой...

Но они не усталые,
А ленивые лишь.
И, спознавшись, по-старому
О своём заскулишь.

О своём исконном-посконном
Пусть трещит голова.
А первобытность с поклоном
Оставляю вам, острова.

МИСТРАЛЬ ТУНИС - МАРСЕЛЬ

Качает. Вдавливает в койку
И воцаряет вновь над ней.
Не спится. Видимо, поскольку
С чего-то печени больней.

Скрипит железная коробка
И лупит носом по волне.
В каюте три фигуры, робко
Стеная, маются во сне...

Как мало значит чей-то опыт,
А свой запаздывает быть.
Чем меньше остаётся топать,
Тем несподручнее любить.

Любить-любить... Что значит опыт
В такой незнаемой стране!
Тот опыт - груз, что враз утопит,
Иль - без вести, как на войне.

Судьба моя, суди суровей
И затеряй меня в ночи,
Чтоб окромя затихшей боли
Я ничего не получил...

Скрипит и кренится коробка
На обгоняющей волне.
В каюте я держусь за скобку
Блаженно скорбненький вполне.

МОИСЕЙ

Церковь Св. Петра на Винколи. Рим.
Что, Моисей, не чтут законов Бога
Сыны людей? По-своему хотят?
И не начертана ль для них дорога
До проруби, как для слепых котят...

В глазных пещерах гнев и исступленье.
Скрижали каменные судорожно сжав,
Неистовый до белого каленья, -
Юдоль отверженного ты стяжал.

Отверженный от Бога и народа, -
Тому - служить, а этих - поучать, -
Заветам благостным себя запродав,
Не осуди заблудших сгоряча.

То - твой народ. Закрой глаза на Бога,
Как на горе Синайской был горазд.
Зри на сынов. И не суди так строго
Того, кто вольнодумен и горласт.

* * *

По преданию древний рыбак,
Азиатским бредя пепелищем,
Возносясь на голгофских столбах,
Проповедовал царство нищих.

Царство нищих, ты снилось
    нищим.
Повсеместно во все века
Исступлённо в ветхих жилищах
Ожидали приход рыбака.

Царство нищих - царство небесное.
Пригодилась проповедь эта,
Чтоб заставить проголодь честную
Царство ждать, не борясь и не сетуя.

Не дождались, - кровью и потом
Обагрили страницы писаний
И попутно проповедь прокляли,
Обернувшись царями сами.

Слава Богу, что не навечно.
А на веки веков пока
Возвернуло в канон человечество
Милосердную ложь рыбака.

ЕСЛИ ГОРА НЕ ИДЁТ К МАГОМЕТУ

      "Час верно наступит"
        Коран


А в 20 лет - какая ж корысть?
Но на порядок лет спустя
Приходят к Магомету горы,
Прозревшие на радостях.

Да, бескорыстье вышло боком:
Из Мекки выгнан был кнутом.
Но стал отверженный пророком,
Мединой признанным потом.

Медина стала колыбелью.
Ислам - покорностью, абы, -
Согласно древнему поверью, -
Мир Мекки вздёрнуть на дыбы.

Мир Мекки - горы, храм Кааба, -
Священный камень торгашей, -
Всех, кто бедны и духом слабы,
Провозглашавший бить взашей.

О Мекка-Мекка, он хотел бы
Припасть к обугленной груди,
Но пялилось чужое небо,
И жгла обида позади.

И в старости - какая ж корысть!
Торгашьи камешки хрустят
Под пяткою. Пророка горы
Нижайше мёртвого почтят...

В ГВИНЕЕ, ЧИТАЯ ЛЕОНИДА МАРТЫНОВА

Разве
Здесь
Слаборазвитые?
Про 11 тысяч лет назад
В Сахаре
Цивилизацию слыхали?
Греция и Рим
По пещерам зубами лязгали,
Стадными дрязгами
Перебивались шумеров предки,
А по берегам
Нынче исчезнувших рек
В Африке
Созрел человек.
Нередко
Еще темны зигзаги истории.
Понастроили
Вавилонских башен и пирамид,
Небоскрёбов
И прочих хламид,
А того, что было в начале
Как-то не замечали.
Взрослеет планета.
Летят года.
Какому народу
Грядет череда?

В КОНАКРИ (ГВИНЕЯ), СБРОСИВ 13 КГ ВЕСА

Пощади меня на площади
Али на бульваре.
Люди мы - не лошади,
Хотя всякими бывали.

Люди мы - не лошади,
Но тоже подходящи.
Редко был на площади, -
Чаще - в чащах.

Плоше мне на площади,
Проще - в рощах...
Дон-Кихот без лошади -
Как живые мощи.

* * *

О бренности земной подумать надо бы
Иль ручкою задёргать: - мол, свят-свят...
Термитами изваянные надолбы
Как древние могильники стоят.

Каменья вдоль и поперёк торчащие, -
Останки тектонических причуд, -
Ни дать, ни взять - руины настоящие
Войною затаившиеся тут.

Горячий ветер от камней кидается, -
Аж волны восходящие видны!
И ни одной живиночки не мается
На все четыре божьи стороны...

Как древние могильники, как надолбы,
Жизнь и война, руины и пески.
За столько лет освободиться надо бы
От этой обжигающей тоски.

* * *

Новгородские водохлёбы...
Ильмень, Волхов - как крепкий чай!
И ломтями ржаного хлеба
Глина смотрится невзначай.

Камыши на лесной поляне,
Под водою - покос-трава.
В молодую память заглянешь, -
И закружится голова.

Над челном покачнётся небо:
Гулко чмокнет днище волна,
И осока - жестяными стеблями -
Ржавой пеною обдана.

Над туманом неторопливо
Челн идёт меж дубовых стволов,
На десятки вёрст
    над разливом
Разшеломилась медь куполов.

От реки Шелони - шелоник
Разметёт в ошмётки туман,
И курлыкнет вдали треугольник,
Возвращаясь из дальних стран...

Я сейчас как раз в этих далях,
Где дежурят зимы свои
Журавли, что мне отсигналили
Возвращаясь с края земли.

* * *

Водопадик, а ревёт белугою,
Заглушая мысли в черепке.
Я сегодня никого не трогаю,
Пребывая в сумрачной тоске.

А какой из нас не ошибается?
Ведь куда не кинешь -
    тот же клин.
Клин, опять же, клином вышибается.
Непонятно как, - раз клин один.

Я сегодня никого не трогаю,
Пребывая в сумрачной тоске.
И своим убожеством растроганный,
Ухитряюсь - рыбой на песке.

ИСТУКАНЫ

Истоки Печоры
Берегут истуканы:
Обветренно-чёрные,
Причудливо-странные;

Из серых кварцитов,
Изжёванных вечностью,
Торчат останцы
Головами беспечными...

И я как-то рано
Из мрака мутаций
Возник истуканом.
Для адаптации.

IV

КЛОЧОК БИОГРАФИИ

      "Я верю: то бог меня снегом занес,
      То вьюга меня целовала!"
        Александр Блок


В начале 30-х годов сего века
В рабочем поселке, как полагается
Женщина родила человека, -
Отсюда всё начинается.

Был человек тощ и криклив,
Потом закруглился и стал потише.
Рос посредине лесов и нив,
Но, безусловно, под крышей.

Отсюда ясно, что в кровь и в мозги
Он честно впитал для прожития
Прожиточный минимум тоски
И правила общежития.

Но то ли в люльке сильно трясли,
Пыльным ли мешком досталось, -
Только от всех, кто рядом росли,
Он отличался малость.

Был он не то, чтоб шибко умён,
Но интуиция - в каждой поре:
Если его выставляли вон,
Он никогда не спорил.

Ветер дразнил, раздражался луной.
В подпитии или без этого.
И яростно верил только одной
Судьбине своей поэтовой.

Ведь в музыке ветра и чьих-то стихов -
Предназначенье и счастье.
И жадно искал, не щадя потрохов,
Так нужный букетик участья.

А дни бежали ненужно - легки,
Разбросанные на части.
И в чемодане пылились стихи
С засохшим букетом участья...

"Пусть будет доволен собой и женой,
Своей конституцией куцей".
А если запой, то просто запой
Без всяких на то конституций!

* * *

Ах ты, мать моя - периферия! -
Ни премьер, ни менестрелей нет.
Искушеньям алчущего змия
Самый радикальный лазарет.

Манна с неба - та же каша манная.
Раз женат - то уж, конечно, муж.
И тоска - такая окаянная,
Да и не зелёная к тому ж.

Так крутись, кассета, вейся, плёночка, -
Голосок, не согнутый в дугу...
Ну, а я - ответственным телёночком -
Свой достойный видик сберегу.

* * *

Я писал для себя.
Никого не толкал:
    ни вперёд, ни назад, ни в бок,
Ни для славы, ни для рубля,
Ни чтоб был какой-нибудь прок.

Это
    просто всегда
        кипело во мне
И выплёскивалось иногда.
А что может быть срамного
    скромней,
Чем стихов помногу спьяна...

* * *

Вы простите, золотые зори,
Отгоревшие в мои века,
Что когда бывало стихотворил,
Темы брал, порою, с потолка.

И в присядку танцевал от печки.
А когда выкручивалось туго,
Не моргнув, себе противоречил
И найти пытался пятый угол.

Был десятой спицей в колеснице
И взирал из красного угла.
А теперь, небось, и не приснится,
Где моя дорога пролегла.

Эх вы зори! Сколько вас осталось?
Запросто в стихах навеселе...
И застряну, если не воспряну в старости,
Пятою водой на киселе.

* * *

От позы не очухаться и в сорок,
И в сорок пять не встретить естества.
Но жмет опять лирический опорок,
Удобно окаблученный вчера.

Дремуча суть, и поиск припозднился.
А смутные свершения легки.
Донельзя затуманившимся рыльцем
В ряду калашном светятся стихи.

И что там - светлячки или гнилушки -
Суконными глазами не объять.
Мне сорок пять. Блаженны Блок и Пушкин, -
Им не грозит и даже сорок пять...

СЕРЫЙ СЕЛЕЗЕНЬ

Деревяшка - душа омертвела
Суетою сует насквозь.
Но, как пятки, голое тело
Иногда лихорадит гвоздь, -
Так мою заскорузлую душу
Червь сомнения засвербил,
Что я молодость не дослушал
И напрасно сжёг корабли.
Охо-хо! Какая ж ты зелень -
Предрассветная вера в полёт!
На прощанье и серый селезень
Лебединую песню поёт.

* * *

"Окажись чернила в "Англетере"...
Авторучка нынче под рукой.
Этой же гостиницы в постели
Я кручусь, расхристанный такой.

Вспять годам шагни по коридору:
Этот же этаж. Направо дверь.
За окном Исаакий. В кладезь вздора
Свойский кол осиновый забей.

Ни досочки нет мемориальной,
Ни таблички, что, мол - так и так:
Все считают случаем скандальным
Получившееся распротак!

Нет, поэты гибнут не от водки, -
От безвременья своих надежд.
Их не слышит в этот миг короткий
Новый мир, что добротой не свеж.

Трудно им, таким вот - настоящим,
Прозябать для славы и греха.
И отходит нежностью щемящей
К будущему светлая тоска:

"До свиданья, друг мой, до свиданья"...

А чернила или кровь, пожалуй,
Это уж кому как удалось.
Только чаще бы земля рождала
Вот таких - ранимейших насквозь...

* * *

Тишина со звоном комариным
Придавила скудную тайгу.
Третью ночь отлёживаю спину
На речушки Елвы берегу.

Ель. Береза. Окуни и щуки.
Котелок с застывшею ухой.
Душу осторожненько ощупал
И осыпал мысли шелухой.

Да, душа. Беда мне, право, с нею, -
Отсырела в собственном соку.
Седину колючую побрею
И развешу душу на суку.

Просушу. Проветрю. Вертолетом
Отвезу в ухтинские края.
И в себе - кадушечке
    под гнётом,
Будто снедь, оставлю сохранять.

До поры. А коль поры не будет, -
Не пришлась, выходит, ко двору, -
Душу растранжирю и забуду,
И бездушным стало быть помру.

Тишина со звоном комариным
Придавила скудную тайгу.
Третью ночь отлёживаю спину
На речушки Елвы берегу.

* * *

Тёмные лужи
На светлом асфальте...
Что же мне нужно?
Обсудим давайте.

Или иначе -
Я нужен кому?
Зачем растрачена
Жизнь - не пойму.

Так ли, иначе, -
А нужно, наверно,
Жизни задачу
Решать, пусть и скверно.

Всего-то дела, -
Чтобы были дела:
Чтоб юность умела,
Чтобы старость могла.

* * *

Да будьте праведными, братья.
И уповайте - честь за труд.
С трудом разъятые объятья
Соблазн с дороги отведут.

Да уповайте - свет в дорогу
Несут, не портя борозды,
Размеренно, со всеми в ногу
Навек признавшие бразды.

Но будьте совестными, братья,
И чуть терпимее к тому,
Кто не сумел разъять объятий
И канул искрою во тьму.

* * *

Набегает опять волна
Неприкаянности моей.
Есть усталость, но нету сна.
Нету сна. Нет его - хоть убей!

Голова трещит - все за "жись".
Утро всё низведёт в пустячки.
Так что свет вырубай и ложись.
Не забудь отцепить очки.

Демидрола хвати. Что с того,
Что и завтрашний день - дребедень? -
Крупно счастлив тот, у кого
Утро вечера мудреней.

V

* * *

Седина в бороду -
Бес в ребро.
Золото - смолоду.
Сдача - серебром.

За кормой распластан
Седенький рассвет.
На носу - расплаты
Чёрный цвет.

Брось ты, теплоходик,
Не кричи в туман, -
Я не алкоголик.
Просто пьян.

Не грози расплатой, -
Проходи добром.
Сам я - бес, залатанный
Серебром.

* * *

Эх, чужая душа - потёмки.
А в потёмках на ощупь верней.
Разговор занудливо громкий,
Взгляда вылетевший воробей.

Взгляда суть. И гримаса сути
На внезапно слабых губах.
Напряжённо себя уступит
Недоверчивая судьба.

Будешь маяться некартинно,
Будет память искрить в ночи...
Дрязги мелкие, время длинное -
Удивительнейшие врачи...

* * *

Строго жить на роду мне предписано.
Предписание ж - бог затерял.
И пройти прямизной кипарисовой
Я по жизни пытался зря.

Целомудренным не был и в младости,
А за сорок - к чему городьба?
На осколки нечаянных радостей
Разлетелась моя судьба.

* * *

Заверений не надо.
Всё получится в срок.
Добродетель поладит
С тем, чьё имя - порок.

Относительно лада:
Относительна суть,
И душа будет рада
Свою суть сполоснуть.

Отыщи на рассвете
Пару добрых минут, -
Нам за них на том свете
Отпущенье дадут.

* * *

Говорят, что любовь - диалог.
А, по-моему, сольное пение:
Тот, кто любит, всегда одинок.
Остальное - ложь во спасение.

Этим правят бродяга-случай
Да нечаянные пути.
Обиходным её не мучай,
Восвояси любовь отпусти.

А когда минует запой
И исчезнет жуть отрезвления, -
Осенит красотой неземной
То земное сольное пение.

* * *

Здорово быть целеустремлённым.
Для себя, для дела, для любви.
Как трагично целен и огромен
За собой сжигавший корабли!

Положи свои
    в мои чужие руки.
Допусти: чужого в жизни нет.
Ведь когда-нибудь за совесть и за муки
Честным будет этакий ответ.

Но покуда старится планета,
И душой светлеет человек, -
Лишь потешнейшийся не заметит
За окошком свой двадцатый век.

Это назовётся по-другому:
Наиморальнейшие слова, -
Я не должен, я уйду, я ... словом,
В этом ты покамест что права...

Здорово быть целеустремлённым.
Для себя, для дела, для любви.
За спиной, пожаром озарённой,
Пламенем корёжит корабли.

* * *

Я не люблю любить изподтишка,
Чтобы с оглядкою и незаметно.
Всё то, чем жил и жив ещё пока
Для развлечений эдаких запретно.

Таит соблазн запретная любовь,
Пришедшая из тьмы опочивален.
И вылезает пошлость из гробов
Любовником, что щедр и коварен...

О, боже, ну откуда этот стиль -
Убогая одёжка моралиста?
Я ни одной подделки не простил
За сотню раз, за двести и за триста.

Распущенный иль спущенный с цепи,
Тихарь или наивный рыцарь, -
В себе соблазнов столько накопил,
Что поневоле вышел из кондиций.

* * *

      "И не было, и не будет, и теперь нет
      человека, который достоин только
      порицания или только похвалы"


Залихватски разнузданный тип
С деградацией в мутном взгляде
К простыне привычек прилип
И святую душу загадил.

Что же делать мне с ним, поэт,
Что же делать с этаким типом,
Распривыкшим поздний рассвет
Покаянным тревожить всхлипом.

Я растил его и ласкал
В эти быстрые долгие годы,
И за хамский его оскал
Молодую тревогу продал.

А быть может, и это - всхлип:
Оправдание поневоле,
Что не ту историю влип,
Что "я очень и очень болен".

А раз так - куда же пойду,
Повлекусь, страстями затасканный?
Как разумно идти в поводу,
С добродетелью важно цацкаясь!..

* * *

Носом дыши - всё пройдет:
Рот разевать не надо!
Бросили камешек в мой огород,
Камешек грусти-разлада.

Сколько там камешков этих, - сочти:
Можно мостить дорогу.
Я уже примирился почти
И привык понемногу.

Ведь трактом шествовать - не по нутру,
Но душа - по камням - не заблудит.
Как говорил Иисус Петру:
"Плюнь. И иди как люди".

* * *

Теплоход "Россия" - руки над "Россией",
Руки на моей судьбе...
Попросите, что вам стоит,
    попросите
Праздника заблудшей голытьбе.

Утоли, Господь, мои печали.
Руки прошлого, как омута кольцо.
Что-то одиноко на причале
Перед неизбежности концом.

* * *

      "Поцелуй пробой, да ступай домой!"
        Пословица


Если душу выстирать в "Новости",
Соскоблить с мозгов алкоголь, -
То, быть может, воспрянешь вскорости,
Разлюбезный и дорогой.

Освежись волною колючею,
Придержи быка за рога:
Пусть последней печалью замучает
Та дорога, что дорога.

Эх, ракушечки с острыми рёбрами;
Наши ноги лижет прибой.
Припади, - и губами добрыми
У любви поцелуй пробой.

* * *

Прорубь давненько пробита, -
Уже нарастилось дно.
Пяток жёлтыми битами
В обжитое бью окно.

Кто-то бежит от околицы, -
Отпускай тормоза!
Льдинками завтра покроются
Женские чьи-то глаза.

Женщин - много, -
Жена одна.
До чего же вода холодна...

* * *

А быть может, не надо упрёка,
Что безгрешным я не был всегда,
Что мне жизнь выходила боком,
Да и хуже того иногда.

Что ханжить, я горел и плавился
На чудном и чадном огне, -
Исключения сделали правила,
И не только свет, что в окне.

Ну, а что без изъяна правила,
Да и много ль увидишь в окно?
Кто всю жизнь поступает правильно, -
Просчитается все равно.

Сколько в глуби чертей и ангелов!
А который из них - во плоти?
Не моги Михаила-архангела
Из оравы такой воплотить.

И не сетуй. Не надо тратить
Уцелевшего нам огня.
Лучше ты приглядись внимательней
И, чем можешь, утешь меня.

* * *

Ночь на свете.
Тяжёлое небо.
Ничто не светит.
Ничего не было.

Было затишье.
Опять неустроенность.
Счастье, видишь ли,
На песке построено.

Опять же привычка -
Большое дело.
Сердце - затычка
В любое тело.

Дождь.
Для нагляда -
Сыро в глазницах.
Разве не надо
Представления в лицах?

Он и она.
Старо, как мир.
Было, как надо:
Жил. Любил.

VI

* * *

Кукушка, кукушка - сколько мне лет
Землю топтать ещё?
Где-то в ветвях притаился ответ
Сереньким палачом;

Кто-то придумал, что знаешь ты
Правду наверняка.
Слева по ходу - желты цветы,
Справа кусты ивняка;

Лодка плывет. А издалека -
Что-то много "ку-ку".
Этак можно ещё пока
Подремать на боку;

А в результате - прожита жизнь,
И от костра - зола...
Кукушка, кукушка, - лучше заткнись,
Не делай пущего зла.

* * *

Пустозвонства Родине не надо.
Жизнь - она не митинг, не парад.
Я не знаю, для какого ляда
Барды без умолку говорят.

Нам напоминать, пожалуй, не к чему,
Кто такие и зачем живём:
От зачатья с генами завещано,
С молоком проглочено живьём.

Но солиден, лют и озадачен
Прёт патриотизм дармовой.
И смеётся Родина, и плачет
Над его чугунной головой.

* * *

Скулить не буду. Ни к чему.
И так уж поскулил досыта.
Секрет глубинный, - почему
У каждого своё корыто.

И мельче ль, глубже - всё одно:
Сиди и жуй своё мочало, -
Не сытно и не голодно,
Но только зубы чтоб стучали!

И стуком сим заворожён,
Стучи, стукач. Стучи и помни:
"Не лез, как видишь, на рожон, -
И оттого так ничего мне".

Стучи для красного словца,
"До дней последних донца",
Стучи. Не ведай мать-отца,
Ни гения, ни солнца!

* * *

О, не моги быть нытиком,
Ни паче того - бодрячком.
Через такие события
Не проскользнуть бочком.

Политика - дело хитрое,
Не твоего ума.
Текущее - и с поллитрою
Не разберёшь, кума.

А простота правдоматочная
Хуже, ей-ей, воровства,
Как бездомье палаточное
Не трень-брень у костра.

Не уважаю нытиков.
Гадливость - от бодрячков.
Вся надежда на прытких
Иванушек-дурачков.

* * *

Где вы, тётки Анны, где вы, дяди Вани,
Как живёте-можете теперь?
Наше детство с вами. Дальше - расстояния,
И за нами плотно затворилась дверь.

И какой вас ветер на юру пронизывает,
И какая выстрадалась страда, -
Под неон рекламы, трески телевизоров
Ваших керосиновых ламп не увидать.

С детства нас без брода потянуло в воду,
Мы вдали, как на дрожжах, взошли.
Мы сначала вышли, вышли из народа,
А потом от народа ушли...

* * *

Я пёр на рожон на пределе сил,
Но осилил - немногое.
Жар-птицу искал, за ней колесил
Путанными дорогами.

От радостных мук созидания
До тягостных дум низвержения
Кидало моё сознание -
От веры к опровержению.

Причуды ль болезни роста,
Эпохи ль крутые ступени,
Ошеломившие просто
Когда-то моё поколение?

Но, несмотря на разное, -
Пускай не путём, - обочиной,
Петлял не собачкой праздною,
А лошадкой рабочею.

* * *

Двадцать два мне было давно.
Хотя лет прошло и немного, -
Вспоминаю о них всё равно,
Как о долгой-долгой дороге,

Где добраться, скажем, не чаешь
До виднеющегося леска,
А дойдёшь, - опять начинаешь
Ориентир впереди искать.

Год за годом. Ведёт дорога.
Сил набрался, - идёшь опять.
Привыкаешь сам понемногу
Той дорогою управлять.

Да, далекие те года
Затерялись
    в студенческом крае.
Двадцать два. А ведь мне иногда
Только их одних не хватает!

* * *

Прохожу по заброшенным скважинам,
Отбуренным годы назад.
Стремились в те годы самое важное
В глубинах своих показать.

Покривился репер. Облезла краска.
Воронкой съело песок.
Быть может, и я темно и напрасно
Жизни пласты пересёк?

Забыли. Забыл. Да и что там толку!
Требовалось, - и пересек.
Если можно маяться столько, -
Стало быть важное - всё.

* * *

Куда конь с копытом,
Туда и рак с клешнёй.
Пожили досыта, -
Хочется ещё.

Норов-то все прежний,
Силы лишь не те.
Чудеса несвежие
В решете!

* * *

Я уйду в предрассветный туман.
Я уйду от печали былого.
Я уйду. Но за мною обман
По пятам будет следовать снова.

И опять остановка в пути.
И опять набираешься силы,
Чтобы снова достойно найти
Дорогих помышлений могилы.

* * *

Ты меня спроси, -
Я не отвечу.
Господи, спаси
Мне этот вечер!

Всё полузабыто,
Всё прожито.
Лишь гримасы быта
Не изжиты.

Я ведь не прошу
И не перечу.
Я себя гашу
Заре навстречу.

* * *

А ветер кружит беспокойнее,
Песчинками стучит в лицо.
И, заломивши руки, молнии
Ныряют в омута кольцо.

И тьма растёт, и небо колется
На озарённые куски.
Затанцевали за околицей
На тонких ножках колоски.

И речка под сплошные сполохи
Застыла, будто не течёт.
Но вот уж редких капель шорохи
О чём-то шепчут горячо.

Затихло. А потом взрывается
Гудящий вихрь над крыльцом
И, барабаня, рассыпается
Прохладно пахнущей пыльцой...

Уж много мне чудес даровано,
И груз морщинок на лице, -
А тот мальчишка очарованный
Все ловит брызги на крыльце.

* * *

Я жизнь свою провёл как праздник,
Раз в год справляемый в селе:
С утра предчувствие задразнит
И поведёт навеселе.

Предчувствие неясной встречи
И еле слышной новизны
Обыденность забот излечит
И перетолки упразднит.

Эх, перетолки! Много ль толку
В том, что я мог и не сумел, -
В нравоучениях для стольких
Сам, так сказать, собаку съел.

А в полдень ноги сами гонят
Туда, где девки бьют кадриль.
И не хватает самогона,
Чтобы предчувствие взбодрить.

К ночи, глядишь, - рубаха парень.
Всё хорошо, и сам хорош:
Избытком сил своих ошпаренный,
Готовый сгинуть ни за грош.

Я жизнь свою провёл как праздник,
Раз в год справляемый в селе.
А что - скажи, приятель, - разве
Зазорно быть навеселе?..

* * *

В нашем возрасте всё это лишнее,
В нашем возрасте всё это вздор.
А на столике водка столичная
И приличненький разговор.

Столько копано - перекопано,
Столько в ступе истолчено,
Столько лет удивлённых растрёпано
На поэзию, женщин, вино.

Столько мучено-баламучено,
Столько кинуто псу под хвост, -
Что осталось самое лучшее
До седых дожившим волос.

Удивиться в годы последние -
На закуску - так говорят,
Как подросшие наши наследники
Всё до тютельки,
    всё до тютельки,
Чуть по-своему - повторят.

VII

* * *

      Не озверел, но особачился.
      Не одичал, но одинок.

Я вылезал из чащи на дорогу,
И чавканье смущало тишину,
Болотной хлябью заплетая ноги.
И я глазами суетными трогал
Застрявшую меж веток глубину.
Потом я падал ниц, чтобы напиться
Блажной воды из чёртова копытца...
И годы проносились надо мной.

* * *

Пробуждается природа
Для душевного народа.
Пробивается трава,
Чтоб сказать нам:
    "Чёрта два,
Вы проклюнетесь, людишки,
Из-под той конечной крышки".

Вот такие пироги -
Из весеннейшей тайги.

* * *

Начинаешь понимать -
Собирайся помирать,
Растворяться в природе поатомно.
Сей замшелый ответ
Столбяной трафарет
Подтвердит через чёрточку датами.

* * *

Памяти Василия Петровича Абрамова
Ваша светлость - Василий Петрович,
Отсветили мы - так и сяк.
Как оценишь парою строчек
Нашей службы-дружбы пустяк!?

Всё пустяк - перед взрывом вселенной
И уходом в небытиё.
Будь же в памяти нашей
    нетленным,
И да светится имя твоё.

Жизнь промчалась.
    Галопом - как правило.
Свет - как след доброты.
Не томись: отсветили
    правильно.
И для многих светом был ты.

* * *

Проживу я ещё много лет
Или враз отброшу копыта, -
Не болей о моей голове,
Через край хватившей досыта.

Всех утех всё равно не схватить,
Даже если быть очень жадным.
Лишь за осень меня прости,
Золотую, но раннюю, - ладно?...

* * *

Не греши, в суете обвенчанный,
Не пеняй на любовь безответную:
Женщин проще любить, чем женщину, -
Не единую - просто конкретную.

Протекут чередою лета,
Отметелят за ними зимы...
Чем же будет душа согрета
Перед вечностью неисповедимой?

Быть под старость легко моралистом, -
Потому и грущу над истиной:
То, что делаешь, - делай чисто
И ещё, по возможности, искренно.

* * *

Не огорчайтесь, что он не такой,
Каким был придуман вами.
Труднее схитрить
    стихотворной строкой,
Чем обыденными словами.

Всё сложнее. Не надо схем, -
И так уж с ними накладно.
Наверное, лучше не быть совсем,
Чем при таком раскладе:

Быть хорошим или плохим.
Неужели это серьёзно?
Жил ощипанный Серафим
И потешно и слёзно.

И насколько б смурным
    ни вышел финал -
Это его дело.
Или удел, или вина...
У кого б голова болела!

* * *

Я очерствел? Наверное, приятель.
И годы, и болячки, и долги.
Ведь я его ни чуточки не прятал, -
Здоровьишко, что вы поберегли.

Нахально сказано? Наверное, нахально.
У каждого торчком понятье о себе.
Не каждое событье эпохально,
Но многое - гвоздём в судьбе.

Их много - гвоздиков различного калибра,
Забитых и по шляпку и чуть-чуть.
Так заскафандриться, зачешуиться, либо
Остатних дней в расход не получу.

Не чеховским Ионычем ведомый,
Не заскорузлой корыстью томим, -
Я напоследок поживу для дома, -
Отечества и очага - один и тот же дым.

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

      "...старость меня дома не застанет".
        из комсомольской песни


Время сбора камней
Преподносит сюрпризы, -
Старость стучится ко мне,
Немощь бросает вызов.

А камни эти - вразброс
Далеко разлетелись,
Так что сбора вопрос
Не разрешить из постели.

Но озаботил, блин,
Каркающую стаю, -
Чтоб каменюга один
Был на погосте поставлен.

* * *

Мне много ль дано?
Да и что ещё спросится?
А, может, простится мне,
Что самое дно
Наружу не просится.
И смутно в моей глубине.

Простится, наверное.
Что здесь обидного?
Ведь прожил я сгоряча
Не самую скверную,
Не самую видную, -
Жизнь со "свово" плеча.

Но пусть все равно
Эти други недобрые -
Смуты - трясут моё дно,
Чтоб заодно
Рассмотреть подробнее,
Чего показать не дано.

* * *

Смерть - она и проще и короче,
Чем её предшественница жизнь.
Полистай рифмованные строчки, -
Неподъёмные людские миражи.

Сколько жить им? Разве в этом дело! Вспомни, как в тротиловом огне
Столько жизней дорогих сгорело,
Чтобы долгий мир оставить мне.

Забываем? Всякое бывает.
Жизнь, она берёт свои права.
Ничего, что строчки умирают, -
Важно, что поэзия жива.

А ВОЗРАСТ ПОЭТА ВОЗРАСТУ ЧЕЛОВЕКА - НЕ РАВЕН

Остаются и ныне, и присно,
И во веки веков - трава
И шершавые добрые листья,
И задумчивые острова;

И ржавеющий южный вечер,
Опускающий солнце во мрак;
И катящийся тучам навстречу
Индевелой луны пятак;

И осклизшие перекаты,
И жестяный звук камыша...
Ничего с собой не захватит
Омертвелая напрочь душа...

Уходящая - остающимся
Что ты скажешь - какое "прости"?..
Не части, моё сердце бьющееся, -
Дай дыхание перевести.

* * *

У скудости глаза мертвы,
А разум видит однобоко.
Там - безграничность слепоты,
Здесь - ограниченность пророка.

Не мудро говорить "я прав", -
На правду права не имея.
Сомненьем фетиши поправ,
Мир гениально повзрослеет.

Сомненья вечная звезда, -
Безмерности сознанья мера:
Как мне хотелось, чтоб всегда
Ты у людей во лбу горела.


В Примечаниях к письмам Г.С. Семёнова к В.Л. Британишскому, опубликованных в журнале "Нева" N6 1996 г., я прочёл: "Геннадий Трофимов, член горняцкого Лито, писал стихи и великолепные рассказы. Рассказы, к сожалению, не сохранились".

Однако они нашлись в бумагах Никиты Ясинского - моего давнего друга-приятеля - в его ленинградской квартире и были пересланы мне его родственниками после ранней и скоропостижной смерти Никиты где-то в конце 70-х - начале 80-х г.г.

Предлагаю вашему вниманию

ТРИ РАССКАЗА

НОЧЬ

Солнце опускалось в море. Уже месяц стояла ясная погода: на небе ни облачка. А сейчас на горизонте, там, где небо сливается с морем, появилась тёмная кромка. Она медленно втянула в себя солнце, ярко вспыхнула и ещё долго тлела, меняя цвета от пурпурного до тёмно-синего. Подул ветерок, вспенил у берега воду, пахнул свежестью.

Я стряхнул прилипший к телу песок, оделся и направился вдоль берега к одинокому домику. Этот домик, арендованный партией, был отделён от моря широкой полосой песка и находился километрах в пяти от посёлка. Здесь я был один: наши ещё не возвратились из маршрута, а я занимался пока хозяйственными делами. Прибой усиливался. Волны хлестали берег, перегоняя друг друга. Сквозь их шум неподалёку послышался стон. Стон повторился.

Прислонившись к одной из перевернутых лодок, на песке сидела девушка. Не замечая меня, она монотонно, как будто нехотя стонала.

- Что с вами? Вы больны?

Она испуганно вскочила, но пошатнулась, и я поспешил поддержать её.

- Не бойтесь. Я доведу вас до дома.

Девушка пыталась что-то сказать, но её начало тошнить. Я подобрал сумку, валяющуюся на песке, и приподнял девушку. Она отталкивала меня:

- Уйдите... не трогайте...

Волосы ее были растрёпаны, платье перепачкано. Вдруг она упала на песок, задёргалась. Между стонами и всхлипами я слышал:

- Умру... страшно... спасите меня...

До поселка было далеко, а между тем стало совсем темно. Тогда я подхватил девушку на руки и понёс к нашему домику. Она затихла и только изредка бредовые слова проясняли обстановку. Я узнал, что она сегодня на пятом месяце беременности сделала аборт и ушла к морю, чтобы все свершилось там, вдали от людей.

- Не уходите... это пройдет...так и нужно... мне говорили, - застонала она, когда я, уложив ее на койку, собирался выйти.

Вскоре начался кошмар: её тело корчилось, она плакала, становилась на четвереньки, дико вскрикивала, сжимая живот.

Я проклинал себя, что не пошёл за помощью, понадеялся, а теперь не знал, что делать. Она молча стала рвать на себе волосы. Я сдерживал её руки, целовал их, говорил разные глупые слова, - я не мог видеть, как извивается это тело, как дико смотрят глаза, вылезающие из орбит! Я даже молил кого-то, чтобы переложил хотя бы часть страданий на меня...

Потом она затихла и начала сползать с койки, о чем-то шепча. Я догадался и, подхватив её подмышки, понес к уборной. Она дёрнулась, закричала, чуть не вырвалась из моих рук. Что-то мокрое шлёпнулось на пол. Я быстро захлопнул дверь уборной, привалился к стене. Что-то чудовищно постыдное надвигалось на меня. На полу в лужице крови лежал крохотный пятнадцатисантиметровый человечек, руки-ноги - спички, весь синий, с раздувшейся головой...

...Надолго эта страшная картина останется в моей памяти. Священный, таинственный акт рождения человека предстал в такой осквернённой, униженной форме...

До меня донесся крик, немного погодя я услышал её шепот:

- Принесите сумку и уйдите.

Я вышел. Была глубокая ночь - ни огонька, ни звука. Только издали доносился мерный шум прибоя. Когда я вернулся, она уже лежала на койке.

- У вас есть грелка? Налейте, пожалуйста, воды.

Исполнив, я присел на кровать.

- Погасите свет. Мне стыдно.

Взяв мою руку, она тихо говорила:

- Простите меня... так уж получилось. Прилягте, теперь уже хорошо... Только... только не говорите никому. Нет?

Я забылся. Очнулся я внезапно, была еще ночь. В соседней комнате горел свет, я прошел туда. Постель была прибрана, никого не было.

  1954 г.

СЛУЧАЙ

Машина въехала в Таушик. Таушик - обычный для этих мест поселок, приютившийся у хребта Кара-Тау: несколько двухэтажных зданий, искривленные улочки плоскокрыших домов, прилипшие кое-где к домам войлочные юрты-кибитки. Когда-то здесь были шахты, добывали уголь. Но потом добыча была прекращена, а поселок так и остался. И вот теперь является центром скотоводческого района, имеет больницу, пару магазинов и летний кинотеатр, где вечерами с неизменным успехом показывают изредка меняющиеся фильмы. Наша машина свернула к магазину. Надо было закупить продовольствие, подрастраченное за время почти месячного странствия по степи. Кроме этого, всем было просто приятно посмотреть на товары, прицениться, купить какую-нибудь мелочь. Девушки, работающие в нашей геологической партии, в нетерпении спрыгнули с машины.

Внутри магазина у самых дверей сидело на ящике странное существо. Все его старательно обходили, а оно лениво переругивалось по-казахски одновременно с дюжиной покупателей. Правда, покупатели мало обращали на него внимания, брезгливо сторонясь. При внимательном ознакомлении это оказалось женщиной. Хотя трудно было поверить, что существо с землистым потрескавшимся лицом, с хищно двигающимся носом, с огромным темным ртом, с паклей волос на голове, с чем-то непонятным на плечах, в изодранных штанах по колено, - что это существо - женщина. Только глаза - светлые, с каким-то лихорадочным блеском, пристально и вызывающе смотрящие - напоминали в ней человека и даже выгодно отличали от покупателей-казахов, спокойных, с полузакрытыми глазами и потому как будто полусонных.

Наш завхоз Михаил, громогласно возгласив "салам алейкум", обратился к женщине:

- Апа, кет! Неге отырасын? Чего расселась? Видишь - люди из степи вырвались, магазина давно не видели. Кет!

Она, повернув к нему воронье лицо, хрипло заметила:

- Носатый, дай руп.

Произношение показывало, что она русская. Михаилу не понравилось подобное обращение:

- Завтра дам, проваливай!

Тогда она разразилась такой руганью, что покупатели начали посмеиваться и с любопытством поглядывать на нас, а Михаил оторопел:

- Ты что, тетка? Борода не вырастет!

Это подлило масла в огонь. Прыгая перед нами, она разносила Михаила, его родных и попутно всех окружающих с таким рвением, что наши девушки выскочили из магазина и забрались в машину. Я же потащил Михаила к выходу. Женщина выскочила за нами и, видя, что девушки зовут нас, требуя уезжать, заголосила:

- А-а, девки им нужны! А старуху не хотите? Носатый, дай руп!

И она, к величайшему нашему стыду, начала срывать свои тряпки, неприлично размахивая руками и что-то озлобленно крича нам вслед...

Расположившись лагерем неподалеку от поселка, мы занялись своим обычным делом. Уже в тот же вечер наш шофер Дикан, местный казах, рассказал о женщине, встреченной в магазине. Она появилась в этих краях незадолго до войны, вначале, кажется, потише была, подряжалась на грязную работу, попрошайничала, а теперь является скандальной знаменитостью района.

- В общем - Нюшка-чумовая.

Через несколько дней вечером мы приехали в поселок в кино. Перед сеансом решили выпить вина в чайной, но она оказалась уже закрытой. Мы собрались уезжать, как вдруг Михаил заметил в окно, что столы убирает та самая Нюшка-чумовая. Он подмигнул нам:

- Сейчас выпьем!

Михаил по-хозяйски стукнул в дверь, его впустили, и вот уже его голос гремел на всю чайную:

- Кто заведующий? Почему столы убирает эта женщина? Где санитария? Кто позволил?

Заведующий чайной, полный лоснящийся мужчина, улыбался и кивал головою, во всем соглашаясь: он не знал, с кем имеет дело, что за гусь этот длинноносый крикливый приезжий. Видя уступчивость заведующего, Михаил потребовал обслужить нас, что и было незамедлительно исполнено. К нашему столу приблизилась Нюшка, попыталась завести разговор.

- Чего пристал? Попросилась арбузные корочки подобрать... Жалко что ли? У меня ведь домичек есть, козочка, кошечка...

Но Михаил был настроен агрессивно:

- Валяй тётка, убирайся отсюда, а то милицию позову!

Тётка заворчала и отошла к двери. Выпив, все развеселились и предложили вина этой женщине. Она взяла стакан заскорузлой рукой, отказалась от предложенного ей печенья, торопливо запричитала:

- Да-а, буржуйка была... муж мой... паразит... был в кулаках... Ага, раскулачили. Сынушка был... давно-то как... Ругаюсь?.. Ласкового слова не слыхала... одна... как к собаке...

Нюшка вытерла глаза рукавом, напоминающим половую тряпку. Михаил оживленно заёрзал на стуле:

- Вот что, Нюшка, - работать тебе надо. Еще не старая!

- Па-арень, так я тем и кормлюсь...

Она пыталась продолжить, но Михаил перебил, покровительственно и насмешливо:

- Не кормиться надо, а трудиться: работать. Соображаешь разницу? Вот я - начальник, геологией интересуюсь. Знаешь? Так вот: через пару-тройку дней приезжаю, беру тебя на работу с полным довольствием и окладом восемьсот рублей. Хочешь?

Женщина схватила Михаила за руку, тот вырвал руку и вытер о грязную скатерть.

- Да ну? Мне ведь денег не нужно! Корми меня, обувай... Пришло время получки: приведи меня в магазин - вот тебе, Нюшка, баретки. Вот полушалок... А я? И кальсоны постираю, и приберусь... как мать родная...

Вдруг она насторожилась, лицо ее приняло обычное озлобленное, только теперь несколько растерянное выражение:

- Обманываешь... ведь я же без пачпорта... не голосую.

Михаил вошел в раж:

- Чего? Не веришь? Спроси у ребят.

Она как-то беспомощно, словно больная собака, оглядела нас, - мы подтвердили Мишкины слова.

Однако оживление исчезло. Молча рассаживаясь в машине, мы слышали её причитания.

- И-и, не надо мне денег. Куда их? Как мать родная... кальсоны постирать... в голове поискать... как собака...

  1954 г.

ВАСИЛИЙ ТРОШИН

Ночная смена обычно выезжает в одиннадцать часов. Уже двенадцатый, но нет шофёра Василия Трошина. Ионов, прораб буровых работ, сбился с ног, разыскивая его. Сегодня днём выдали аванс, - вероятно, загулял. Ионова беспокоила не только задержка, но и погода. Весь день творилось что-то неладное - было душно и жарко. Вот и сейчас темное, без единой звездочки небо придавило к земле постройки, машины, людей. Хлынет дождь - ни проехать, ни пройти. Дня два-три сохнуть будет... Он начинает уговаривать одного из рабочих отвезти смену.

- Да он же, знаете, как за машину, - опасливо отнекивается тот.

- Слушай, свези: тебе он доверяет. Даже мне говорил: если что - пусть везет, - хитрит Ионов.

- Он сейчас из кино придёт - свезёт. А то, знаете сами.

Рабочие идут из клуба.

- Трошина видали?

- Видали - на танцы остался!

- Вот видишь - надо везти.

В кузове уже вповалку, залезают еще. Только выехали за ограду базы - в лучах фар предстал шествующий навстречу Трошин.

- Вылезай!

- Что, Василий, сам повезёшь?

- А то как же.

Поехали. Но доехали только до клуба. Там Василий отыскал завклубом, вертлявую, с рыскающими глазами женщину. Она порывается уйти. Трошин держит её за руку и что-то убедительно доказывает. В кузове заметное оживление:

- Василий, ты её за жабры хватай, а то укусит!

Дама не остаётся в долгу. Наконец Василий машет рукой и лезет в кабину. Машина трогается и по кочкам и по рытвинам летит в темноту. Вот с подсыпанного щебнем и покрытого выбоинами "тракта" она сворачивает на лесную дорогу. Ветви беспрестанно хлещут по бортам машины. То и дело стоящие у кабины провозглашают: "Воздух!" - и сидящие у бортов падают ниц. Машину яростно кидает на корнях деревьев. При этом люди, плохо закрепленная бочка с бензином и буровые штанги подлетают вверх и плюхаются в кузов. То и дело раздается:

- Эй, ты - убери ногу, трам-тарары.

- Васька, такой-сякой, всю душу вытряс! А-а...

И переборы мотора вплетается смачная ругань.

Сквозь деревья в темноте замерцали огни на мачтах буровых станков. Здесь их три, все рядом. Трещат моторы, лампочки то гаснут, то ярко вспыхивают вновь. Выгружается ночная, подходит дневная смена. Остается отвезти только троих, еще километров за двадцать в тайгу, куда лишь на днях забросили станок. Один из них - Витя Малышев, щупленький паренёк, почти мальчик с белесым чубчиком над оживленно вытаращенными глазами. Он из техникума, приехал на первую практику, назначен рабочим на буровую. Всё здесь для него ново и непривычно: вот и Василий. Здесь про него такое говорят! По-разному к нему относятся. Вот нормировщик Гайфулин как-то сказал: "Из тюрьмы пришёл, туда и уйдёт". А Юрка, тоже практикант, рассказывал, что когда расчет задерживали, голодовал здорово. Зашел к главному инженеру - тот денег не дал: нет, мол, у самого. А ведь на книжке - до черта! А Василий из дома жратвы нанес - почти неделю его кормил. И деньги потом не взял...

Василий вернулся на базу в четвертом часу утра. На обратном пути его застал дождь. В городке по улицам текли мутные потоки. Поставив машину под навес, он пошел спать в маленький домик на полозьях, балок, поставленный возле базы специально для студентов-практикантов. Что-то вроде общежития. На дверях красовалась изрядно подмытая дождём вывеска, намалеванная жильцами на куске картона: "Гостиница "Люкс". Внутри "Люкса" располагались стол, двойные нары и несколько спящих. Пол был покрыт затвердевшим слоем грязи, стены и нары - раздавленными клопами и жжеными пятнами. Василий бросил фуфайку в угол и через пару минут присоединил свой храп к общей ночной симфонии.

Было около шести утра, когда Анатолий Акимович проснулся. В окно была видна расплывшаяся дорога, дождь непрерывными струйками катился по стеклу.

Опять дня два-три непролазная грязь, простой станков, на базе народ. Анатолий Акимович не любил, когда на базе был народ. Значит, какие-то неполадки, срочный ремонт, а станки простаивают, а план не выполняется... Умывшись, он разжёг примус, поставил чайник. В кроватке причмокивала во сне его четырёхлетняя дочь. Напившись чаю, Анатолий Акимович собрал себе в узелок обед: несколько свежих огурцов, кусок хлеба с маслом, насыпал в спичечный коробок соли. Затем обулся в большие резиновые сапоги, надел дождевик и, осторожно ступая, приблизился к спящей жене.

- Наташенька, я ухожу. Закрой за мной. Чай приготовил.

Придя в контору, Анатолий Акимович зашёл в общий с начальником партии кабинет, присел к столу. К нему постучался нормировщик Гайфулин, обычно осведомлявший по утрам главного инженера о последних событиях. Нормировщик жил при конторе и все новости узнавал первым.

- Ну, как дела, Захир?

Гайфулин подсел к столу:

- Васька Трошин опять отличился. Аванс-то жёнка пришла получать, но он опередил. Тогда она с завклубом сцепилась: ты, мол, и такая, и сякая. Еле их растащили. А Васька ночную смену задержал. Напился, наверное.

- Где он сейчас?

- Дрыхнет у студентов. С похмелья. А может, уже опохмелился.

Анатолий Акимович направился к проходной. Там прораб Ионов разбирался с мастерами. Подойдя к ним, инженер спросил традиционно:

- Ну, как дела?

Ионов стал докладывать, что двигатель станка привезли обратно, а Болотов-кладовщик не подписывает накладные, что рабочие с трёх буровых укрылись в деревне Каштак, а с таёжной буровой вестей нет...

Анатолий Акимович строго прервал его:

- Василий Васильевич, про Трошина слыхал? Что-то ты не реагируешь. Гнать таких надо.

- А где, Анатолий Акимович, замену найдем? Он - шофер, каких поискать.

- Ну, это уж твое дело - организовать.

Главный инженер вышел с базы и грузно зашлёпал по жидкой грязи к "Люксу". Трошин спал, положив под голову засаленную фуфайку. Инженер легонько коснулся его сапогом:

- Эй, ты!..

Василий проснулся, окинул инженера злыми заспанными глазами, скривился:

- Чего растыркался? Ну?

Анатолий Акимович сердито засопел:

- Зайди сейчас же ко мне в кабинет...

В кабинете Анатолий Акимович долго перечислял Трошину все его преступления:

- Вот и опять ты пьяный.

- Это я-то?

- Да от тебя пахнет водкой.

- С вами выпьешь! И вообще, давайте мне нормальную работу, а не круглосуточную. Давно твержу!

Анатолий Акимович перевёл разговор на другое:

- Молод ты, а так пьёшь. Разве можно? Вот смотри, я - не пью, даже не курю, семья. А ты?

В этот момент в кабинет вошел возбужденный Ионов:

- Анатолий Акимович, ЧП. С таёжной буровой связались по рации. Мальчонку там, студента, зашибло. Провал инструмента, видишь ли, а он под рычагом стоял.

Ионов шумно уселся на стул:

- Анатолий Акимович, мальчишка без сознания. Туда врача нужно. Плохо может получиться.

Главный инженер выругался:

- А, чёрт!.. Действительно - плохо. Ведь не хотел я этого сопляка на работу принимать! Пусть бы стажировался. Так нет - деньги видишь ли нужны. Вот тебе и деньги... Попросить, что ли, у МТС трактор, может быть, доберёмся?

Ионов сокрушенно покачал головой:

- Я уже просил: машину у Каштака вытащить. Все в разгоне. Да туда и на тракторе не доберёшься.

Трошин во время разговора стоял у двери, прислушиваясь. Теперь шагнул к прорабу:

- Василий Васильевич, давай рискнем: резина у меня новая, машина - зверь, да и обстановку там я как пять пальцев знаю, а?

Главный инженер резко одернул Трошина:

- С ума сошел? Не видишь, что за окном творится? Ох, и привык ты государственную технику гробить!.. Иди, Трошин, - завгар даст работу. Иди-иди!

Ионов безнадежно махнул рукой, Трошин шумно хлопнул дверью.

Прогудел гудок - пять часов. Анатолий Акимович надел свой дождевик и двинулся к дому. База опустела. Только старикашка-сторож изредка высовывал нос на крыльцо, держа подмышкой двустволку.

А в это время под навесом гаража трудился Трошин. Он залил горючее, прихватил цепи, проволоку и начал обматывать ими скаты машины. Работа не ладилась. Тогда он сходил в "Люкс" и привел студента, - вдвоем пошло веселее. Бросив в кузов несколько досок, залез в кабину. На шум мотора выскочил сторож. Василий высунулся из кабины:

- Отворяй, отец, поедем мальца спасать!

"Отец" встал перед машиной, поднял берданку, затряс бородкой:

- Ты что, Васька, под суд захотел, а? Станови машину в гараж! Порядков не знаешь?!

Василий выскочил из кабины, вырвал ружьё, бросил его в грязь. Отпихнув опешившего сторожа, он открыл ворота, сел за руль. Машина взревела и, разбрызгивая грязь, умчалась в темноту...

Через несколько дней у дверей конторы толпились рабочие. На доске объявлений висел приказ:

"...Такого-то числа шофёр Трошин В.Н., будучи в нетрезвом состоянии, нанес оскорбление действием сторожу базы Коробкову И.В., находившемуся при исполнении служебных обязанностей, самовольно угнал машину с территории базы в ночное время и допустил поломку ряда деталей автомашины. Принимая во внимание смягчающее обстоятельство, выразившееся в использовании автомашины для вывоза больного рабочего с буровой, приказываю:

1. Объявить шофёру Трошину В.Н. строгий выговор.

2. Взыскать с шофёра Трошина В.Н. стоимость ремонта автомашины.

Исполняющий обязанности начальника буровой партии главный инженер Захарин А.А.".

  1955 г.

СОДЕРЖАНИЕ

О себе

О своём друге

Стихи

I

"Стихи перебирая встреченные..."

"Ночь. Дорога тёмная..."

На крыло

Трактат о любви

"Над обрывом встану..."

"Ночь над Ленинградом..."

"Тяжек победы путь..."

"Всё, что есть у меня хорошего..."

"За встречей приходит разлука..."

"Снова с ветром весенним рядом..."

"Этот вечер дрогнул и забился..."

"Не надо себя обманывать..."

"Задержались вдруг на полдороге..."

"Я не хочу, чтобы ветер..."

"Я вас видел назад три года..."

Трофимов Геннадий в мадамьем стаде

"Осколок песни режет слух..."

"Колкий ветер бегает по крыше..."

"Стаи каркающих мечутся над Волгою..."

С добрым летом.

Восточный берег Каспия.

Степь.

Кабристан.

"Послезавтра едем..."

II

Обычные вещи.

"Кольцом пролегла дорога..."

Вычегда.

"Тяжелы облака над лесом..."

Речка.

Вечер.

"Подошёл - может быть нетипичный..."

"Ледник отступил. На девонские глины..."

Меня жизнь вот таким признала.

"Чура, чур - бог славянских предков..."

Соловки.

"Благополучно миновали залив Благополучия..."

Первый.

"Как тревожно листвой шелестишь..."

"Поставить крест. Увековечить..."

"Дети сорок первого года..."

"Ну так что же, что нам за 30-ть..."

III

Впервые в джунглях.

Повседневно (и повсеношно) в джунглях.

"Прибывший с хладных вод Печоры..."

"Я тропиками отравился..."

"Старик-даяк распял питона..."

"Алан-аланга чуть горький дым..."

"В году два времени года..."

"Долгие вечера Ухты..."

"Плоская палуба. Звёзды качаются..."

"Море сплошное Эгейское..."

Мистраль Тунис-Марсель.

Моисей.

"По преданию древний рыбак..."

Если гора не идёт к Магомету.

В Гвинее, читая Леонида Мартынова.

В Конакри (Гвинея).

"О бренности земной подумать надо бы..."

"Новгородские водохлёбы..."

"Водопадик, а ревёт белугою..."

Истуканы.

IV

Клочёк биографии.

"Ах ты, мать моя, периферия..."

"Я писал для себя..."

"Вы простите, золотые зори..."

"От позы не очухаться и в сорок..."

Серый селезень.

"Окажись чернила в "Англетере..."

"Тишина со звоном комариным..."

"Тёмные лужи на светлом асфальте..."

"Да будьте праведными, братья..."

"Набегает опять волна..."

V

"Седина в бороду..."

"Эх, чужая душа - потёмки..."

"Строго жить на роду мне предписано..."

"Заверений не надо..."

"Говорят, что любовь - диалог..."

"Здорово быть целеустремлённым..."

"Я не люблю любить изподтишка..."

"Залихватски разнузданный тип..."

"Носом дыши - всё пройдёт..."

"Теплоход "Россия" - руки над "Россией"..."

"Если душу выстирать в "Новости"..."

"Прорубь давненько пробита..."

"А быть может, не надо упрёка..."

"Ночь на свете..."

VI

"Кукушка, кукушка - сколько мне лет..."

"Пустозвонства Родине не надо..."

"Скулить не буду. Ни к чему..."

"О, не моги быть нытиком..."

"Где вы, тётки Анны, где вы, дяди Вани..."

"Я пёр на рожон на пределе сил..."

"Двадцать два мне было давно..."

"Прохожу по заброшенным скважинам..."

"Куда конь с копытом..."

"Я уйду в предрассветный туман..."

"Ты меня спроси..."

"А ветер кружит беспокойнее..."

"Я жизнь свою провёл как праздник..."

"В нашем возрасте всё это лишнее..."

VII

"Я вылезал из чащи на дорогу..."

"Пробуждается природа..."

"Начинаешь понимать..."

Памяти В.П. Абрамова

"Проживу я ещё много лет..."

"Не греши, в суете обвенчанный..."

"Не огорчайтесь, что он не такой..."

"Я очерствел? Наверное, приятель..."

Время собирать камни.

"Мне много ль дано?.."

"Смерть - она и проще и короче..."

"Остаются и ныне, и присно..."

"У скудости глаза мертвы..."

Три рассказа

Ночь.

Случай.

Василий Трошин.

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: