Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"
Станислав Подольский. Стихи
Станислав Подольский. Проза
 
Попытка автобиографии
Облачный стрелок
Евангелие от Анны
Побережье
Новочеркасск - 1962
Черные очки
Упражнение на двух расстроенных струнах
Чистая душа (о М.В.Усове)
Мама неукротимая
Старый Кисловодск
Маэстро Рощин
Микроновеллы
Учитель и другие
Офеня
Заветы вождя
Председатель земшара
Конница - одним, другим - пехота...
"Враг народа" Мойше Рубинштейн
Снежный человек Алазян
Как у людей
Графоман
Поединок
Призвание
Призраки будущих городов
Столкновение
Факел
Разговор
Побег
Спортзал
Запах пыли
Воскресение
В цепях звенят
На завалинке
Вперед! Вперед!
Мытье посуды
В эту весну
День первый
Заполярные шахматы
Все мы человеки
Древо жизни (Онкодиспансер)
Собрание
Бригада
Молитва юности
Когда лучше?..
Каменщик
Обелиск
Жгучий транзит
Подземная река
Азъ есмь
Дождь
Старые сосны
12 стихотворений
Стихи, опубликованные в "ЛК"
Из стихов 1990 г.
Из стихов 2001-2002 гг.
Свободные стихи
Ледяная весна свободы
"Литературный Кисловодск", N70 (2019г.)

Станислав Подольский

МОЙ БРАТ ИОСИФ

Эссе
Каждый пред Богом наг...
  Иосиф Бродский, "Стихи под эпиграфом".

I

В июне 1962 года, после расстрела рабочего митинга в Новочеркасске так и неназванным по сей день стрелком, мне опротивели голодный, замусоренный город, политехнический институт, где я обучался уже два года, да и вся людоедская советская власть.

Кое-как спихнув экзаменационную сессию /разумеется с двумя-тремя "хвостами"/, я уехал к старшему брату в Ленинград.

К тому времени у меня уже была рукодельная книжица моих стихотворений, которую у нас, на юге, опубликовать я не мог никакими судьбами.

В Ленинграде, со свойственным мне в те времена наивным нахальством, я сразу же направился в союз писателей РСФСР, прямёхонько к Председателю СП /знал уже, что никто, кроме Первого Лица, у нас ничего не решает/, Руководила тогда ленинградским отделением СП известная писательница Вера Кетлинская.

Чудом никто меня не остановил. И чудом же я застал Веру Казимировну на рабочем месте. / Вообще, в ту пору Чудеса встречались мне чуть ли не на каждом шагу!/

Передо мной открылся очень просторный и безлюдный кабинет, отделанный драгоценными породами дерева. Во главе длиннющего дубового стола сидит шикарная пожилая дама в котиковом манто, наброшенном на плечи, курит пахитоску с янтарным мундштуком. Смотрит сквозь меня невидящими глазами. Через бесконечную паузу спрашивает:

- Кто вы? Что вы хотите?

- Я такой-то, студент. Хочу издать книгу стихотворений, но не знаю, как это осуществить.

Писательница, кажется, очнулась. Увидела меня. Как-то непонимающе посмотрела мне в глаза.

- Где стихи? Покажите.

Подаю ей толстую тетрадь.

Небрежно заглянула в рукопись в двух-трёх местах.

- Любопытно. Кажется, что-то в этом есть. Но ни один издатель в стране это не опубликует.

- ?..

- Впрочем у нас есть один поэт, который возится с молодёжью. Глеб Семёнов. Свяжитесь с ним... от моего имени.

Глеб Сергеевич Семёнов, тонкий, необычный, поэт в третьем поколении, руководил в ту пору лит.объединением при ленинградском Горном институте. Как ни удивительно, под его рукой пробовали поэтические крылья многие ныне известные поэты: Александр Кушнер, Глеб Горбовский, Ирина Знаменская, Андрей Битов, Геннадий Трофимов, Александр Городницкий...

Другая, знаменитая ныне, компания молодых поэтов сложилась под сенью величественной Анны Ахматовой - так называемые "ахматовские мальчики": Евгений Рейн, Иосиф Бродский, Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман.

Конечно же, между группами литературной молодёжи моментально возникло соперничество.

Однажды Глеб Сергеевич организовал вечер поэзии в ДК какого-то завода. Пригласил и "ахматовцев". Все читали стихи. "Ахматовцы" дерзко высказались о питомцах Глеба Семенова в том духе, что те - как бы "инкубаторские" поэты, подражатели, растущие в теплице - под крылышками Глеба. А сами они, дескать, орлы в свободном полёте.

Глеб Сергеевич пресёк перепалку, заявив, что не позволит оскорблять своих учеников. А поэтому "ахматовцы" должны удалиться... Короче, выставил агрессоров с вечера поэзии...

На самом деле, конечно же, все интересовались творчеством друг друга. Более того, как-то наедине, Глеб Сергеевич сказал мне, что считает Иосифа Бродского наиболее значительным поэтом в современной русской поэзии.

Мне повезло: какое-то время я тесно общался с Евгением Рейном, который, в свою очередь, считался "патроном" Иосифа Бродского. /Не скажу "учителем": это звание слишком глубокое, ответственное. Тем более, что Иосиф, конечно же, развивался по собственным внутренним и мировым путям./ По крайней мере он был для Бродского старшим и более опытным товарищем.

Неожиданно в Ленинград явился Евгений Евтушенко. Он связался с "ахматовцами" и пригласил их пообщаться - в шикарном ресторане: материальных затруднений у Евтушенко в ту пору - и никогда впредь - не было. В ресторане за беседой экспромтом учинили состязание поэтов. Арбитром был, конечно же, сам Евтушенко. В состязании в тот раз победил Рейн.

Вообще, у Евгения Рейна есть замечательное свойство: он - настоящая "Шахрезада"! Громадный объём памяти. Талант занимательного рассказчика. Остановить поток его повествования нельзя, и не слушать невозможно!

Так вот, Евгений заметил однажды мимоходом, что я внешне напоминаю ему Иосифа /Бродского/.

II

Прислушиваясь-присматриваясь к судьбе и творчеству Бродского, я подумал, что мы и впрямь как братья, почти близнецы.

Действительно, Иосиф Бродский родился 24 мая 1940 года, я - двумя неделями раньше, 10 мая 1940 года. Стало быть, по закону вежливости, в автобусе или метро он мог бы уступить мне сидячее место как старшему. Оба мы чистопородные евреи, принадлежащие к европейской ветви рассеяния, которую, кажется, именуют "ашкенази" /увы, по еврейским делам, понятиям, языку, культуре я настолько "не в курсе", что в Израиле вполне сошёл бы за папуаса, поэтому более охотно отношу себя, да и Бродского, к разряду ещё не озвученной ветви "древнерусских евреев"/. У Иосифа отец - фотограф, фотокор, мама - бухгалтер. Мой отец был экономистом, мама -адвокатом.

Несмотря на утверждение Рейна о нашем внешнем сходстве, мне он больше напоминает моего старшего брата Георгия: оба - суперлидеры, оба бешено одарённые - физически и умственно. Безусловно, Иосиф раз в сто талантливее меня: красавчик, острый ум, чудовищная память - легко освоил английский как родной, да ещё итальянский прихватил явно. Я же и в русском путаюсь временами: сто раз сдавал экзамены по русскому на "отлично", но на следующий день после экзамена становлюсь малограмотным: так и не усвоил твёрдо, когда пишется одно "н" а когда два в суффиксах прилагательных и страдательных причастий, или когда ставить "о", а когда "ё" в словах "чорт" и "девчёнка". Словом, он меня изрядно опередил: ушёл из советской школы, отучившись 7 классов, - и моментально плюхнулся в Университет Жизни и Творчества. Я же, по тупости своей, отсидел 10 классов средней школы и полтора ВУЗа: политехнический и часть гуманитарного /фил. фак госунивера/ - то есть уйму времени потратил зря.

Да и в области самообразования судьба предоставила Иосифу изрядную фору: у него - ленинградское детство, сокровища культуры - потрясающие библиотеки, музеи, неизбежное общение с людьми искусства, тайные токи недобитой культуры Серебряного века. Чего стоит дружба-служба-витание при Анне Андреевне! - Та самая передача сути "из рук в руки"!..

У меня же - скромный городок-аул; туповатая провинциальная школа: октябрята, пионеры, комсомольцы. Чуть не влетел транзитом в Партию!

Зато таинственные душистые горы вокруг, кристальные речки, море солнца - против его "линяло-лилового" Ленинграда...

Короче говоря, я догадался: жизнь разыгрывала в нашем с Иосифом случае два контрастных варианта судьбы, поначалу, в истоке, довольно-таки схожей. Оба были изначально зачарованы литературой - прозой-поэзией. Евгений Рейн рассказывал, что Иосиф явился к нему, в ту пору более искушённому в поэзии, почти Мэтру, с пачкой верлибров.

- Хочешь публиковаться - пиши в рифму, - заявил Рейн юному модернисту. Иосиф действительно взялся за строго метрические стихи, весьма преуспел в них, стал неформальным лидером молодёжной поэзии и головной болью "совписа".

Зато к концу творческого пути он /Бродский/ настолько "расковал" метрический стих, что тексты стали свободней свободного: протяжённая строка "ударника" позволяет "не заморачиваться" излишней плотностью высказывания, напоминает ритмичную прозу /стихи в прозе - Тургенева/, рифма стала ритуальным "звоночком" в конце строки, хотя мысль не оканчивается, переходит в любое количество строк, которые как бы "чокаются" между собой рифмами; рифмуется, например, "мир" и "чирр", "сорока" и "барокко", - неожиданно и иронично. Зато формально - это натурально метрические стихи, не придерёшься /а ведь советские издательства тех лет наотрез не воспринимали свободные стихи/.

Кроме того статус Нобелевского лауреата требовал потока гениальных текстов, как от чемпиона по прыжкам в высоту постоянно требуют всё новых рекордов. Оттого творчество становится - работой, может быть, даже каторгой.

Любопытно в этом смысле любое телеинтервью Иосифа: очевидно, что интервьюер напряжённо смотрит буквально в рот гению, ожидая пророчества или парадокса - и он получает требуемое. Но каково почти бездомному поэту - где-то на перекрёстке чужбины!

Всё более стихи Иосифа напоминают эпос, бесконечное виртуозное повествование очень умного и очень усталого человека.

Тем не менее, пусть редко, у Бродского возникали потрясающие лирические строки-признания:

... поздно ночью в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесённом снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
  И.Бродский, "Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря..."

Я испытывал "свободные стихи" параллельно с "метрическими" - изначально. Со временем состряпал даже "общую теорию стихосложения", где все формы перетекают одна в другую естественно, по кругу, но начинается-то всё с верлибра!

Поначалу установка у нас с Иосифом была близкая: музыкально-образный поток с мощным образом - объединителем текста. Позже, под влиянием знаменитой /а хочется сказать по-советски - пресловутой/ петербургской школы поэзии, да и необходимости многописания /для заработка?/, Иосиф стал многословен, изобрёл свою "рифмоленту" с бесконечными рифмованными двустрочиями /которым охотно подражают бесчисленные маленькие "бродские"/:

Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегающих по две,
и отсюда все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос...
  И.Бродский, "Я родился и вырос..."

После общего "фундамента" русской поэтической классики /Державин, Тютчев, Пушкин, Боратынский, Ахматова, Цветаева - у Бродского; Державин, Фет, Лермонтов, Полонский, Мандельштам, Пастернак - у меня/ - усилились в его текстах черты блестящей риторики с характерными "ибо", "поскольку". Творчество приобрело характер виртуозного, бесконечного, напевного и несколько заунывного монолога, напоминающего молитву потрясённого раввина.

Я же тупо держался первоначальной спонтанности, разветвлённого образа-дерева в пределах относительно небольшого текста. Разумеется не из теоретических принципов, а из-за свойств своего мышления и далеко не комфортных условий работы: всё возникало и записывалось "на ходу" - в электричках, на автобусных остановках, под ночными фонарями - в блокнотик, пристроенный на колене. Для меня стихотворение не состоялось, если внезапно, как правило в конце текста, не возникает "озарение", неожиданное пронзительное понимание как исход мысли-творения. Просто повествование-сообщение, даже очень яркое, но без взрывчатки, для меня как-то недостаточно. Что ж, воистину - "каждому своё".

Между прочим, у моего старшего брата Георгия, как и у Иосифа, преобладало, по-моему, логическое мышление. В результате, он был куда острее заточен: писал, действовал - как ножом, эдакой опасноватой "финкой", которой, при необходимости, и побриться можно, и прирезать противника-соперника. Я же всегда пользовался для письма туповатым пёрышком типа "дутыш". Георгий блестяще играл в преферанс, покер, буру, очко; одно время неплохо подрабатывал игрой на бильярде. Я предпочитал баскетбол, любил бег на средние дистанции, был неутомим, как владимирский тяжеловоз.

(Должен оговориться: употребляю здесь и далее по тексту давно прошедшее время /плюсквамперфект/ так как, действительно, всё давно прошло, свершилось, если не состоялось. И я теперь говорю, действую, рассуждаю в качестве некой "голограммы" себя - прежнего).

III

Тем не менее судьбы наши с Иосифом постоянно аукались. Он принялся сочинять где-то в 1957 году - в геологических экспедициях, после разрыва с советской средней школой. Я сложил первый осмысленный, неслучайный текст в 1957 году, покидая родной городок для учёбы в Новочеркасском политехническом /вообще-то сочинять я начал ещё учеником четвёртого класса, обнаружив, что без особых усилий способен рифмовать и вообще болтать ямбом-хореем/.

Иосифу первые публикации в "самиздате" принесли славу и неформальное лидерство в молодёжной творческой тусовке Ленинграда, Москвы, арест и ссылку в архангельскую провинцию в 1964 году.

Я, в свою очередь, вляпался в трагические события июня 1962 года в Новочеркасске. Позже с трудом ускользнул от чрезмерного внимания КГБ, самостоятельно улетев на Колыму в 1972 году.

В начале 70-х обострилась война советского режима с инакомыслием. Особенно это проявилось в отношении творческих людей. Бульдозерный разгон выставок авангардистов. Преследования Солженицына. В Ленинграде, под надзором первого секретаря горкома КПСС Романова, прошли обыски у ряда писателей. Глеб Сергеевич Семёнов, мой старший наставник, почти классический поэт, попросил меня увезти с собой, на Кавказ, рукопись книги стихотворений, которую могли у него изъять при обыске - и поминай как звали! Но тут же решил, что не имеет права меня "подставлять", и рукопись забрал. Позже она была опубликована в томике его произведений - в серии "Малая библиотека поэзии", слава Богу!

Недаром - после доноса мельчайшего литературного стукача /имя его не достойно запоминания/, после обычного неправедного суда и ссылки Иосифа на север Архангельской области, Анна Андреевна заметила как-то: "Какую судьбу они /власти/ делают Рыжему!"

Ведь если бы не было всей этой бесовщины: клеветы, преследования, высылки из страны, а потом - всемирного сочувствия, поддержки зарубежной интеллигенции, - Иосифа Бродского ожидала бы судьба остальных "ахматовцев" - шикарного Рейна, утончённого Наймана, замкнутого Бобышева. Их в конце концов стали "печатать", появился материальный достаток. Но - слепо-глухота лит.критики, спад интереса к поэзии в стране; статус "крепких поэтов регионального уровня".

IV

4 июня 1972 года Иосифа Бродского выслали из СССР в Вену. Таким образом мы с ним "разъехались", как и положено братьям, в очень разные стороны. Похоже, усиливалось как сходство, так и расхождение наших судеб. В музыке это называется /если не ошибаюсь/ - контрапункт, внешне всё казалось случайным, внутренне была жёсткая логика. Иосифа привлекал Запад, англоязычная поэзия. Меня изначально притягивал Восток: великие китайские поэты средневековья: Ли Бо, Тао Юаньмин /в переводах замечательных востоковедов: Конрада, Александра Гитовича/, изысканные японские поэты Исса, Сайгё, Басё, Исикава Токубоку /в переводах Марковой, Глускиной/.

Итак, Иосиф эмигрировал на Запад, я повлёкся - на Восток. Он рванулся в Мир, вовне. Я углубился - в себя. В результате Иосиф привлёк своим творчеством и судьбой внимание мировой литературной элиты, заработал Нобелевку и ещё кучу престижных литературных премий, званий, наград.

В 1975 году я возвратился с Колымы, скрылся в северо-кавказской провинции, был наотрез отвергнут отечественным "литературным процессом", хотя уже имел что предъявить отечественной литературе. Убеждён: если бы удалось опубликовать некоторые работы в области прозы-поэзии своевременно /70-е, 80-е годы/, они могли повлиять на дух и формы современной нашей литературы: книга стихотворений "Азъ есмъ" /1970 г./; повесть-пьеса "Свидетель" /1962 г./; повести, рассказы из цикла "Житие незнаменитого человека" /1965 г. - 1980 г./... Впрочем невостребованность - обычное и не самое страшное дело. Общество частенько, как Сатурн, пожирает своих детей, не подавившись. Один удачливый советский поэт говорил мне по-свойски: "Что, брат, покончишь с собой? - Плевать! У нас талантов - пруд пруди! Не пропадём..." В какой-то мере он был прав.

Я знаю поэтессу высочайшего уровня. Она прозябает в нищете и безвестности: её просто не в состоянии увидеть и понять нынешние литературные воротилы. Я знаю поэта, которого вполне можно назвать современным Уолтом Уитменом русской поэзии. Ему не удалось издать ни одной книги. Долгое время он жил, выращивая лук и помидоры . Теперь доживает на пенсии. Мне-то проще: удалось издать в последнее время стихи и прозу "за свой счёт" тиражами 100-50 экземпляров. Книги-невидимки. Но они "расходятся", есть даже несколько преданных читателей! Но самая главная удача - литература озарила мою судьбу: я никогда не скучал!

V

О становлении стиля Иосифа Бродского.

Поначалу тексты И.Б. складывались в стиле пророчества: таинственно, торжественно, афористично:

Каждый пред Богом наг,
жалок, наг и убог.
В каждой музыке - Бах.
В каждом из нас - Бог.

Стихи соответствуют самоощущению суперлидера, напоминают интонацию библейских пророчеств.

Со временем торжественность схлынула. Пришла интонация бесконечного монолога - умного, печально-огорчённого мастера речи. Стихи действительно напоминают иногда "рифмоленту", подобную ленте, вытекающей из щели телефакса.

Иосифу в статусе Лауреата приходилось много и гениально говорить, высказываться, звучать

- а это истощает:

...и хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
  И. Бродский, "Я не то что схожу с ума, но устал за лето".

Мне всегда больше всего хотелось видеть, слышать, понимать - в молчании.

Не удивительно, что торжественный тон пророка сменила реалистичная, местами циничная речь обитателя чуждого душе иностранного мегаполиса - знаменитый "поток сознания"...

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь - человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

Говорю обо всём прямо, открыто, даже и весело. Громадный поток мировой и отечественной литературы легко обтекает "больные места", движется неуклонно к добру и совершенству, обязательно достигнет своей высокой цели - воспитать творян, человечное человечество, если только безумные, но влиятельные тупицы-политики не взорвут нашу матушку-планету вместе с её драгоценными сокровищами - людьми.

P.S. Читатели сих заметок могут возмутиться: отчего я рассказываю о Нобелевском лауреате и событиях, с ним связанных, в столь "свойском" тоне. Но когда мы, довольно молодые литераторы, в шестидесятые годы где-нибудь в Комарово, в дачном писательском "скворечнике" раскупоривали пару бутылок сухого красного - на четверых-пятерых, закусывая килькой в томатном соусе, никакой "иерархии" между ровесниками не было. А была запальчивая правда - вне комплиментарности... Было братство, сотрудничество-соперничество: кто "круче", талантливей. А братство, обозначенное в названии этих записок, предполагает прежде всего правдивость, искренность, сочувствие, прямоту высказываний, понимания пути и трагедии поэта, современника, моего брата Иосифа.

  Кисловодск, 20.11.2018 г.

 

Последнее изменение страницы 21 May 2019 

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: