Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
 
Главная страница
Страницы друзей "Темного леса"
Страница Револьта Пименова
 
Похвальба чёрта
О некоторых психологических стереотипах
О Гомере
Малое путешествие по большому государству
Совпадение
Большое и малое
Оживление РПЦ
Поэзия войны
О толерантности и христианстве
Логоцентричность
Нам не страшен серый дождь
стихи 80-х и 90-х годов
интервью о Р.И.Пименове

Револьт Пименов

Несколько слов восхищенного христианинао Гомере
и о предрасположенности разума христианству

Оглавление

° О славе Гомера и двух способах отделаться от классиков

Большинству современников Гомер да и все древнегреческие писатели представляются чем-то чрезвычайно почтенным, но совершенно непонятным. О них не говорят, потому что честно сказать: "Мне все это скучно!" - не решаются. С другой стороны, если Гомер - поэт, то девяносто девять из ста наших современников, называющих себя поэтами и даже признанных публикой таковыми, обретают некоторое сходство с самозванцами. Неоспоримость этого вывода рождает стремление как-то защитить себя от неприятного сравнения, от опасного Гомера. Помогает испытанный способ - обожествление, ведь посредственности обидно уступить человеку, но не стыдно быть хуже бога. А потому Гомер так велик, что простым смертным и не может быть понято его величие, но если нам кажется, что мы что-то понимаем, то мы на самом деле ничего не понимаем, а вот если мы ничего не понимаем, то мы понимаем... Перемещение в разряд классиков обычно означает именно процедуру превращения человека в этакого литературного божка, в объект поклонения литературоведов, творения же его изучаются, как могли бы изучаться речи добрых или злых духов, но вовсе не людей. В этом своего рода месть язычества христианству, через литературных (и не только) божков прокрадывается оно в Европу, изгнанное открыто, тайком возвращается. Честнее уж сбрасывать классиков с "парохода современности", приговаривая по футуристски; "дыр-бул-щил". Страдают, разумеется, не уже умершие классики, а народ, остающийся с воцарившимся "дыр-бул-щил" на долгие годы.

Но довольно о классиках вообще. Вернемся к древним грекам. Что же в них было такое, из-за чего по сей день их драмы ставят на сцене, философию изучают в университетах без перерыва века? Меняются общественные отношения, государства, религии, источники энергии, но Гомер издается, и что удивительней - читается! Нет сомнений, что так будет, пока не погибнет изящная словесность. Завидная популярность! Кто из нынешних писателей надеется, что его будут читать через две тысячи лет! Впрочем, и Гомер вряд ли думал о будущей славе, когда сидел на разгульном пиру, получая объедки за песни.

О слепоте поэта и судьбы

Вероятно, именно в слепоте Гомера причина столь настойчивой живописности Илиады и Одиссеи, часто повторяющихся и иногда даже утомляющих читателя описания вещей и эпизодов. Слепой человек восстанавливает, напоминает самому себе всю прелесть мира. Он давно уже узнает о мире только с чужих слов, и знает, как надо рассказывать тем, кто не может увидеть, и поэтому образы поэта столь ярко открывают нам мир Эллады.

Труд, ярмарка, свадьба, состязания, охота - вся повседневность эллина проходит в Илиаде, подобные жанровые сценки - лишь повод перевести дух перед новым описанием убийства и смерти. Десятки и десятки раз описывает он убийство человека человеком, сравнивая происходящее то с охотой, то с проявлением стихий: пожаром, потопом. Он описывает убийство без бандитского восторга Маяковского: "В гущу бегущих по оробелым... грянь парабеллум!", а с почти равным состраданием к убитому и убийце - ведь и последний, скорее всего, не уйдет с берегов Илиона. Ничтожность, по сравнению с вызванными войной бедами, повода всей войны - кража Елены, еще большая ничтожность эпизода, вызвавшего гнев Ахиллеса пелеева сына, (необузданность Агамемнона, отнявшего у него любимую наложницу Брисеиду) воспевает который вся Илиада, лишь усугубляет тему иррациональности судьбы, случайности и неоспоримости смерти... Но это безумие жизни и неотвратимость бессмысленной смерти может удивить нас, никак не персонажа Илиады. Для него она так же естественна, как для нас - железная дорога. Это читатель удивляется, когда конь Ахилла предупреждает всадника о неминуемой смерти, Ахилл же ведет себя спокойней, чем пророк Валаам, услышавший речь собственной ослицы. Он отвечает разговорившемуся животному: "Да, я знаю, но я не трус".

Тема рока, судьбы, ее всевластие над людьми и даже богами - лейтмотив Илиады и греческих трагиков: Эсхила, Софокла, Эврипида. Судьба, вещающая о себе то в смутном пророчестве, то ясной конской речью, жестоко смеется над теми, кто, как Эдип, пытается убежать от нее. Судьба издевается над Кассандрой, предвидевшей все бедствия Трои и свои, но не могущей добиться от сограждан ничего, кроме насмешек (это кара за то, что она посулила Аполлону свою любовь, но обманула небожителя); судьба смеется и над победителем Трои Агамемноном, делающим из непонятой пророчицы наложницу - согласно вещанью той же Кассандры, его убивает в собственном доме жена; но чрез годы ждет и ее неотвратимая кара: родной сын убьет мать, свершая месть за отца. Знаешь ли ты судьбу и пытаешься убежать от нее или встречаешь вещанья насмешкой - это не волнует Фортуну, она безразличней и сильней всех сущих на земле и небе.

Но именно понимание этой безысходности указывает эллинским поэтам выход. Раз человек бессилен перед судьбой и не может изменить ее, то ему незачем заискивать перед ней. Эту слепую силу, называемую роком, нельзя изменить, поэтому ее не надо чтить. Эллин чтит богов, привечает путников, любопытен ко всему, а судьба - что ж, судьбу надо нести, не теряя достоинства.

Итак, раз судьба и смерть заведомо сильнее нас, то перед ними можно не склоняться, а все человечество или по крайней мере сородичи образуют своего рода товарищество взаимопомощи в превратностях Фортуны. Этот ход мысли (или чувства?) противоположен тем, чьи взгляды откровенно выразил Гегель: "Свобода и смысл в том, чтобы найти что-то более сильное и ему подчиниться". Сколько бы Эллину не доказывали, что в истории, т.е. судьбе победит пролетариат или кто другой, именно убедительность доказательства и освободила бы Эллина от желания участвовать в этой борьбе. Быть орудием бога или восстановить справедливость, выручить друга - почетно, опасно, бывает и выгодно, и уж точно интересно; тратить свои силы на помощь слепой судьбе, которая и без тебя справится - такое непонятно в Элладе, где честь, море и женщина важнее судьбы, сегодня важнее десятилетия, лепесток розы уравновешивает гири смерти, Афродита рождается из невесомой пены. Кажется, через несколько тысяч лет о подобном будет писать выходец со Средиземноморья Альбер Камю.

О свободе и разуме

Принимающие, но отнюдь не чтущие судьбу Эллины, естественно, не желают поступиться достоинством и перед каким-то вождем, царем и т.п. Да, царь может быть сыном какого-нибудь бога, но это скорее приближает бога, демонстрируя, что и богам ничто человеческое не чуждо, чем обожествляет царя, и уж ни в коем случае не дает права родственникам олимпийцев смотреть на своих сограждан как на рабов. Мы все свободны, а варвары (все окружающие) - рабы, рабы своих деспотов. Именно потому греки не стыдились держать иноземцев в рабстве - они полагали, что для тех ничего не изменилось, ведь и у себя на родине варвары не знают свободы. По глубокому убеждению греков, рабы все делают хуже свободных, ведь свободные что, как, почему и зачем делают и хотят этого, рабы же все делают из страха. Сегодня эти слова звучат банально (хотя не общедоступно), греки же, в особенности афиняне, были первым народом, возгласившем их миру, как иудеи были первым народом, возвестившем миру об истинном Боге. Для греков победа над персами - не просто военный успех, а доказательство правильности убеждения, лежащего в основе их жизни: свободный сильнее раба.

У свободы всегда было много врагов: одни ненавидят ее, потому что вожделеют господства, еще большее число ненавидит свободу, ибо вожделеет быть в рабстве. А так же, как свободному противно видеть раба, так, и еще сильнее, противно рабу видеть свободного. Фашизм, самый ярый ненавистник свободы в 20 веке сжигал книги, если нам суждено увидеть еще более пунктуальных фашистов, чем банда Гитлера, то мы увидим, как они сожгут первую книгу, и это будут "Персы" Эсхилла, где просто и ярко рассказывается о том, как отважные полчища персов разбиты малым числом эллинов, потому что персы рабы, а эллины свободны, а свобода будит разум, инициативность, предприимчивость. Лишь немногие люди стремятся подчинить свою жизнь познанию истины, свобода понуждает всех мыслить самостоятельно.

Здесь начинается новая тема, тема разума и рационализма. Сегодня, как и часто в России, слышна критика сухого разума и бездушного рационализма, раздается большой шум о необходимости безмолвия разума. В этом много недоразумений, претенциозной риторики, посредственной поэзии, заносчивой глупости и легковерия. Самое печальное, что недоразумения сии часто делают бесплодными очень благочестивые и возвышенные намерения, что приводило не единожды к трагическим последствиям для нашей Родины. Если под разумом понимать стремление найти своего рода уравнение для всего на свете, покрыть весь мир сеткой отвлеченных понятий, которая избавит нас от необходимости вглядываться в каждое конкретное событие, то, конечно, критика такого "разума" обоснована. Но, по-моему, такой "разум" - вовсе не разум, а жажда власти или леность. Греки, передавшие европейцам, а может быть и всему миру свое любопытство и доверие к мысли, понимали под разумом нечто иное. Для них разум - умение не терять присутствие духа в самых грозных обстоятельствах, принимать решения по внутреннему побуждению, а не с чужого голоса, убежденность, что у каждой вещи можно спросить, почему она такая, а не иная и получить ответ. Самый знаменитый рационалист - Одиссей хитроумный. При всех трудностях, чудесах и горестях, с которыми он сталкивается на пути, он твердо верит в разумную причину действий и циклопа, и Киркеи, и Каллипсо. Для многих эллинов разум это и нечто большее, это вера в то, как говорит Аристотель, что "Бог не завистлив" и, поэтому, разумом можно постигнуть и самые общие законы бытия и почерпнуть знание о Боге.

О смерти эллина и Эллады и о бессмертии

Дорожащие не самой жизнью, а наслаждением от жизни, как представляли эллины смерть и загробный мир? "Лучше быть поденщиком в мире тел, чем царем в Тартаре" - говорит Ахиллес, тень которого вызвал Одиссей свежей кровью бычачьей. Толпятся бесплотные призраки у черной лужи, Одиссей отгоняет их мечом, а они все жалуются на свое теперешнее существование и на земные обиды. Кажется, верни им плоть, и они тут же начнут убивать друг друга, как они делали в прошлой жизни. Убивать, затем снова воскресать, затем снова убивать - Воскресение во плоти вызывает смех и только. Неужто и нет ничего в жизни героев Илиады, что может войти в вечность?! Так может показаться, но вспомним, как приходит Приам к Ахиллесу, вымаливать тело убитого сына, Гектора. Через час взаимная ненависть и подозрения сменяются восхищением, и два непримиримых врага любуются друг другом ведя беседу: старца пленяет сила, стать и благородство Ахилла, Ахилла очаровывает седина и мудрость старца - в продолжении этой беседы и после смерти есть смысл. Значит, что-то из земной жизни ахейцев и троян может войти в бессмертие. Больше подобных сцен и характеров у трагиков: разве Антигона, никому не сделавшая вреда, даже, кажется, не пожелавшая зла, всю юность отдавшая заботам об отце, слепом Эдипе и погибшая за чрезмерную с точки зрения властей любовь к брату не может войти в вечность: Разве воскресшие Платон и Аристотель будут с кем-нибудь драться? Но всем уготовлено по представлению эллинов одно тягостное бесплотное существование в Тартаре, хотя некоторые философы, например Сократ, осмеливаются предполагать что-то необычное.

Таким представляли эллины тот свет. А что ждало их на этом? После нескольких веков расцвета, закончившихся походами Александра Македонского, донесшего греческую культуру далеко на Восток и заразившего Востоком Грецию - свобода вырождается в вакханалии, рассудок - в торгашество, дерзость замыслов и дел - в грезы о былом величии. Римляне, легко завоевавшие греков, шокированы их распутством и безволием, хотя и очарованы культурой. Но и римляне повторят путь греков - свобода и республика, завоевания, апатия и безволие, только этапы этого пути длятся дольше, а в последнем акте сей драмы появляется новое действующее лицо - христианство, принесшее на Средиземноморье весть о том, что хотя человек и не властен над своей земной судьбой, в руках человеческих здесь, на Земле нечто неизмеримо большее - своя судьба в Вечности.

Мы часто слышим о том, что вне Иисуса Христа нет ни истины, ни свободы. Это справедливо, но несправедливо, что редко встречается мысль: любовь к разуму и свободе открывает путь к Иисусу. Блестящее подтверждение - тот факт, что именно потомки греков и римлян, по крайней мере народы, воспитанные на эллинской культуре, первыми приняли христианство, а иудеи, которых Господь Сам готовил к принятию Мессии, отвернулись от Иисуса, распяли и постарались забыть. Апостолы и их последователи среди евреев - великое исключение. Любовь к свободе, доверие к разуму, уважение к человеческому достоинству - эти ценности греческих городов-государств и Рима времен республики оказались превосходнейшей ступенью ко Христу. Интересно, что на рубеже веков в России увлекались Элладой, но полюбили оценили в эллинской культуре совсем не это, а вакхические оргии и дионисийское неистовство - вскоре последовала вакханалия революций и интеллигенты, видевшие в христианстве по преимуществу кульминацию дионисийства и ницшеанства, оказались беспомощны.

Одиссей

Главные действующие лица: Одиссей, царь маленького острова Итака. Хитроумный мореплаватель, отчасти пират. Благодаря его советам взята Троя. Афина-Паллада, богиня, вышедшая из головы Зевса, символизирует мудрость. Пенелопа, верная и благоразумная жена Одиссея. Ждет своего мужа около двадцати лет, избегая нового замужества всяческими уловками. Телемак, сын Пенелопы и Одиссея. По ходу поэмы из мальчика превращается в мужа. Женихи Пенелопы - толпа знатных удальцов со всей окрестности Итаки. Пожирают скот Одиссея в его собственном доме. Пытаются убить Телемака. Посейдон, бог властный над водами, преследует Одиссея за то, что его матросы съели быков, посвященных ему. Каллипсо, очаровательная бессмертная нимфа, влюбленная в Одиссея. Уговаривает Одиссея стать ее мужем, обещая бессмертие.

Сюжет поэмы: Одиссей возвращается из-под Трои домой. Расстояние не так велико, но неприязнь многих богов, тяга ко всевозможным авантюрам ради богатства, любопытство, непослушание матросов ввергают в жуткие опасности. Он преодолевает их все, не поддается на уговоры Каллипсо и с помощью Афины попадает на Итаку. Всем на острове заправляют обнаглевшие женихи Пенелопы. Тайно он является в свой дом, где те пируют, швыряя в него объедки его же собственного скота. С помощью богини он убивает всех врагов и открывается жене. Все счастливы, Одиссею предстоит совершить еще одно морское путешествие до тех краев, где никогда не видели весла.

Почему же такая примитивная история (безусловно не лишенная фантазии) останавливает на себе внимание тысячи лет? Дело в том, что хотя в приведенном выше перечне главных действующих лиц и аннотации сюжета нет ни слова лжи, в нем нет и ни слова правды. Правды в нем не больше, чем в описании содержания речи перечнем частот колебания воздуха. Как и большинство творений искусства, называемых классическими, Одиссея позволяет увидеть в изображаемом то, что есть во взирающем, подобно зеркалу. Глядишь в него - видишь себя.

Вот что увидели в Одиссее ранние последователи Христа. Из свитков, найденных близ Мертвого моря в Кумране: "Толкование о душе": "Ибо тот не достоин спасения, кто еще любит место обмана. Потому написано у поэта: сидел Одиссей и плакал. И опечалился он, и отвернул лицо свое от речей Каллипсо и обмана ее, и пожелал он увидеть отчизну свою и дым от нее восходящий, и кроме дыма помощь от неба, и опять принесет он его в отчизну его..." Здесь Одиссей используется для иллюстрации души обманутой, обманувшейся по своей вине и не могущей вырваться из плена без помощи небесной. Итака же понимается не как земная родина, но как небесная отчизна и возвращение на нее становится символом возвращения души к своему предназначению.

Вот что увидели в Одиссее последователи Фрейда примерно через две тысячи лет. Одиссей из-за сексуальных комплексов не хочет возвращаться домой. Тем более, что ему очень хорошо у Каллипсо. (Все остальные свои приключения он сам и выдумал, ибо хитроумен). Но Афина понуждает его возвращаться и деваться некуда. Вернувшись Одиссей вовсе не хочет убивать женихов, он предпочел бы мировую, тем более, что женихи дарят Пенелопе всякое добро, но его сексуальные комплексы, желание доказать Пенелопе мужественность и вернуть ее уважение понуждают к зверским убийствам, вовсе не свойственным Одиссею.

Философская интерпретация: "Одиссея" - поэма об обретении подлинного имени. В пути Одиссея главное - не преодоление определенного количества морских миль в плохую погоду, а приобретение подлинного знания о себе, узнавание своей сути и узнавание Одиссея его сутью. Предназначением и сутью Одиссея являются Итака и Пенелопа.

Проблема имени в первый раз означена поэтом при описании плена у циклопа: на вопрос о своем имени Одиссей отвечает: "Меня зовут Никто". Эта, возможно случайная шутка, спасает Одиссея; когда ослепленный циклоп зовет на помощь братьев, те спрашивают: "Кто тебе бедствие сделал?" - "Никто" - отвечает циклоп, рассерженные сородичи уходят, говоря: "Так чего же ты нас потревожил?" Во весь рост проблема узнавания, проблема, как человек свидетельствует свою подлинность, возникает при возвращении Одиссея на Итаку. Многозначительна сцена пробуждения его на Итаке. Раннее утро. Одиссей, которого вынесли спящего с корабля, не понимает, куда он попал. К нему подходит изменившая свое обличье Афина и спрашивает, кто он. Одиссей, не узнавая богини и не узнавая своей родины, сплетает красочную историю. Сей апофеоз заблуждений и маскарада - Одиссей, назвавшийся чужим именем, стоит на родине, которую не узнает, и пытается обмануть богиню, не зная, кто она такая - развязывает Паллада, с улыбкой открывающаяся Одиссею и объясняющая ему где он и как обстоят дела на Итаке. Одиссей узнал родину, как же узнают его на родине? Это тем более трудно, что его внешность, измененную двадцатью годами боев и странствий постоянно искажает Афина.

Без всяких сомнений узнает его Телемак: он еще слишком молод и доверчив, чтобы сомневаться. Верный пес перед смертью узнает его по запаху. Кормилица узнает по рубцу на бедре. Дольше всех сомневается та, кто больше всех любит, - Пенелопа. Одиссей, перебив женихов, открывается жене, и что же: она не бросается обнимать, она не доверяет, не смеет верить. Вдруг это какой-нибудь бог в человеческом образе, а она ждет не бога а мужа. Как и одиссею у Каллипсо, ей нужно не лучшее, а свое, любимое. Одиссей глядит на нее без раздражения, но с недоумением - он сам многоопытен и недоверчив, но сейчас жена недоверчивей его самого. Они обсуждают, как устроиться на ночлег и, когда Пенелопа предлагает переставить кровать, восклицает: "Что ты говоришь, я же сам ее делал, она укреплена на корне дерева и сдвинуть ее невозможно!" - тогда лишь развеиваются сомнения жены. И если имя это то, посредством чего люди и вещи дают о себе знак, то именем Одиссея оказывается "Знающий, как сделана кровать".

А в состоянии он быть узнанным и обрести имя, потому что дорожил памятью о счастливой жизни в семье, ее не смогли затереть ни бои в Илионе, ни бури морские, ни пенье сирен, ни ласки Цирцеи и Каллипсо, ни ужас перед циклопом... Через любовь и память обретает Одиссей имя и узнавание, которые бессильны дать ему хитрость и сила, и разум. Разумеется, без силы и разума он бы никогда не добрался до Итаки.

Представляя историю Одиссея как аллегорию поиска верного имени можно вычленить следующие моменты, кои подстерегают каждого, в ком просыпается ощущение, что он не дома. Для возвращения домой необходимо преодолеть множество опасностей и соблазнов. Даже вернувшись на долгожданную родину, человек не может сам, без помощи богов, узнать ее. Дома твое место пытаются занять чужаки, которые хотят убить тебя, с ними можно справиться с помощью богов. Родные не признают тебя и тут не помогут боги, а выручить может только память о доме, которая и даст тебе верное имя.

Но это все толкования. О чем или о ком Одиссея? Конечно, это поэма о верности, о верности Одиссея своей родине и о верности Пенелопы своему мужу. С верностью и привязанностью к дому Одиссея может сравниться только его тяга к новизне и странствиям. Любая из этих двух противоположных черт давно бы привела его к гибели, если бы не неизменное благочестие и присутствие духа, из которого и проистекает все его хитроумие. Я уже писал, что Одиссей - рационалист в незамутненном смысле этого слова, он рационалист потому, что жаждет нового и убежден, что это новое, сколь бы необычным оно не было, а именно из-за необычности он к нему и стремится, может быть понято. При этом он стремится в странствия вовсе не ради завоеваний, хотя и не брезгует пиратством. Мысль, что познание есть воля к власти ему абсолютно чужда, он изучает новые места просто потому, что ему интересно, ну и, конечно, можно найти кое-что полезное для плавания.

Жесток он или нет? Конечно, с нашей точки зрения он совершает много жестоких поступков. Но, заметим, что ими он не гордится, даже истребление женихов для него не повод для хвастовства. Когда в зале, еще дымящейся от их крови, к нему начинают обращаться с восторженными поздравлениями, он жестко прерывает: "Молчи! Они творили непотребство, и с ними надо было поступить так, но хвастаться и даже говорить об этом недостойно".

Одиссея дала бесчисленное количество сюжетов и образов, использованных мировой культурой. Интересно поглядеть на новую литературу, где авторы описывают сюжеты вовсе не связанные на первый взгляд с "Одиссеей", но на деле являющиеся как бы бессознательными попытками пародии на Гомера. Сегодня литературе интересны не решительные и знающие, чего они добиваются, люди, заинтересованные всем, что вокруг них творится, люди царского достоинства, а персонажи, так сказать, вышедшие из шинели "Шинели". Люди, ощущающие себя Богом (и градоначальником) забытыми, влачащие без цели дни, заполненные смутной тоской и тревогой; тревога эта, видимо, о том, что Бог (или градоначальник) о них все-таки вспомнит. Или предметом повествования становятся малозначащие, но многозначительные разговоры. Не Одиссея будет описывать современный литератор, а к примеру, составит повесть о том, как козовод Меланфий ругался со свинопасом Евмеем. (Евмей был верен Одиссею и идет со своим господином, принявшим обличье старика, а Меланфий - приятель женихов). Меланфий кричит: "Вот негодяй негодяя ведет". Евмей огрызается: "Вернулся бы Одиссей, он бы тебя выгнал", а тот угрожает подбить женихов продать свинопаса заезжим мореходам. Чем не сюжет повести, отражающей социальные противоречия на Итаке, ненадежность существования простых людей... Или сентиментальное произведение о рабыне, которая полюбила какого-нибудь жениха Пенелопы, и согретая этим сильным чувством была жестоко убита вернувшимся извергом Одиссеем. Или детальное описание разговоров на последнем пиру женихов, когда они кидаются костями в Одиссея, не зная, в кого они кидают. Разговоры могут открыть подсознательную мотивацию поступков женихов, бренность и бессмысленность земного бытия в свете которого целенаправленные поступки Одиссея становятся смешны, хотя по виду он и торжествует. Вместо залы в Итаке может фигурировать какой-нибудь популярный у литераторов ресторан. Или воспоминания спутников Одиссея, превращенных Цирцеей в свиней, затем вернувшей им облик по требованию Одиссея. В новомодной повести они всю жизнь будут вспоминать это свое свинское состояние как высшее блаженство и пытаться вновь обрести утраченную гармонию с природой... Или... Предоставляю читателю продолжить этот ряд. Но есть один поворот, который может прийтись кой-кому не по нутру: возвращение Одиссея или возвращение Гомера, и тогда женихам музы от Центрального Дома Литераторов придется столь же скверно, сколь и женихам Пенелопы. Для этого достаточно "Поднять на корабль современности" Гомера, не манекен или истукан, а его самого и - вступить в беседу, что я и пытался сделать в этих заметках. Нет нужды ни в спиритическом сеансе, ни в луке, стрелах и крови, достаточно мысли, бумаги и авторучки и - миражи развеются.

Но шутки в сторону. Я все время старался поглядеть на Элладу как на ступень ко Христу, попробую найти в Одиссее еще одну аллегорию. Я сравню Пенелопу, ожидающую Одиссея, с христианами, ждущими возвращения Иисуса. Пенелопа ждет мужа двадцать лет - очень трудно ей было надеяться, что ее муж жив. Последние годы на Итаке постоянно появлялись путешественники, приносящие о нем самые разные слухи: одни рассказывают, что вчера его видели, другие, что он убит десять лет назад, третьи, что он теперь живет в Египте и думать забыл о семье. Общее у подобных вестников лишь то, что они клянчат подарки за свои рассказы. Пенелопа их принимает, ловит каждое слово, но лишь беспокойство и смятение доставляет ей услышанное. Подруги смеются над ней, а те, кто поделикатней, отводят глаза в сторону, когда она начинает говорить о муже. А женихи - вот они, рядом. Среди них есть и красавцы, и силачи, и богачи - они громко смеются, когда слышат речи о царе, но в глубине их сердец есть тревога. По всему острову ходят толки об Одиссее. И он возвращается. Открывшийся лишь самым близким, самым верным, он свершает месть: пиршественная зала залита кровью разорителей его дома, соблазнителей Пенелопы. Не так ли вернется Иисус, застав Землю в момент, когда лишь немногие надеются на Его возвращение, когда о Нем ходят самые невероятные слухи и разношерстные авантюристы выдают себя за Его вестников, внося сомнения в сердца верных, когда будут речи "Бог умер", ибо если два десятилетия отсутствия - много для человека, то тысячелетия отсутствия наводят на мысль и о смерти Бога. Но Он возвращается и застает верных в окружении все более развязных и агрессивных лжеучений. Неузнанный будет Он сидеть на пиру лжеучителей, но вот Он встает и вершится Страшный Суд, как свершил Одиссей месть женихам Пенелопы. Избиение женихов - метафора Страшного Суда.

Я не сказал, полагаю, и сотой доли того, что совершенно необходимо сказать сегодня об Элладе, но надеюсь, что сих скромных заметок достаточно, чтобы вопрос, прозвучавший в начале: "Как удалось эллинам привлечь к себе восхищенное внимание мира на тысячелетия?", стал еще громче, еще загадочней. И в чем причина таинственного родства с христианством: и в аллегорических толкованиях Гомера, и в жизни Сократа, и в окрыленных диалогах Платона о Логосе и Эйдосах, и в сложных построениях Аристотеля? Не есть ли в торжестве эллинской культуры над временем намек или свидетельство того, что Гомер и другие избранные эллины прикоснулись к тому Слову, Которое, как сказано у Евангелиста Иоанна, было в начале, и даже над тенью Которого не властно время? Можно множить догадки об Одиссее и "Одиссее" и ее авторе, но неприлично мне говорить слишком многое вблизи Гомера. Лучше послушать, как:

"...Восходила в тихом сиянии Эос. Афина их, мглой окруженных, Вывела тайно по улицам людного города в поле." ("Одиссея", песнь 23, окончание). Их путь неокончен.

 

  1992

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: