Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
 
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"
Страница Игоря Панькова
 
Остановить Анубиса
Подборка стихов
Другая подборка стихов
Подборка стихов (составлена Сергеем Смайлиевым)
Сергей Смайлиев. Игорь Паньков, мотылек
Вячеслав Яновский. Памяти Игоря Панькова
Екатерина Копосова. Памяти Игоря Панькова

Игорь Паньков

Божий человек

подборка стихов подготовлена С.Смайлиевым

* * *

Жизнь сложна, потому что она сложна,
как банален и сложен бывает любой сюжет,
где на слово "привет" отвечают "пошел ты на...",
а при слове "прощай" умоляют "вернись, мой свет...".

Жизнь проста, потому что она проста,
точно холст, на который кладешь мастихином грунт,
чтобы кто-то другой научился читать с листа,
но не понял, какой это тяжкий труд.

Потому что нет силы, способной разрушить явь
наваждений, кошмаров, - всего, что страшней, чем смерть.
Ибо есть Вседержитель, но сколько Его ни славь -
небо - небом останется, твердью - твердь

Февральский снег

Февральский снег кружится над страною,
и странно мне, что у меня в стране
и надо мною всё, и подо мною
бело и сине, точно на Луне.

Что явятся, нам свет скупой отмерив,
и пропадут в серебряной пыли
дни - добрые и грустные как звери,
что из лесу погреться к нам зашли.

Что поцелуи глубже, чем сугробы:
провалишься - не выбраться вовек,
но в странной невесомости мы оба
стоим и смотрим, как кружится снег...

Взлети со мной, всех смут моих виновник!
Не смей, молю, заглядываться вниз!
В твоих руках твой ветреный любовник,
и сущее, и вечность, и каприз.

Пускай и нам, как образам Шагала,
покажется над нитью колеи,
что для любви бессмыслицею стала
привычка к притяжению Земли.

Стряхни с подошв невзгод и бедствий метки,
ничтожность клятв, сомнений низкий дым.
Пускай лишь двое вырвутся из клетки!
Ведь я-то думал - я совсем один.

Железный колпак

За мой убогий дастархан,
где пепла серенького горки
и таракан, как богдыхан,
взошел на трон из хлебной корки,

за то, что жизнь - сплошной кошмар,
что руки милой пахнут хлоркой,
за то, что в морге санитар
меня зашьет кривой иголкой,

за все, что вынести я смог
и что судьба мне обещает,
любовью истинною Бог
меня от скверны очищает.

Не рай готовит в шалаше,
Но, в наготе её скабрезной,
Велит юродивой душе
Везде носить колпак железный.

Песня без нот

Тишина состоит из шума.
Из неправды родится правда.
Из вериг и дерюги - шуба.
Значит, рай состоит из ада.

Наша жизнь состоит из смерти
наших близких, родных. И много
в ней такого, что в полной мере
объясняется смертью Бога.

Выпадает повторно карта
с каждым разом всё неохотней.
Невозможно вчера и завтра,
потому что всегда сегодня.

Оттого эти злые строки
из лобзающих уст родятся,
что юродивые пророки
в небожители не годятся.

Мы добиться сумеем цели,
потому что играем в куклы.
Мир покоится на плаценте,
а над миром хрустальный купол.

Ты - интальо, а я - камея.
Вместе мы - безликая масса...
Совершенствуя Птолемея,
упрощаешь Экклезиаста

Зима

Зима приходит неспроста,
её стихия - снег и стужа,
приотворённая наружу,
душа твоя почти пуста.

А мир вокруг - как рваный лист,
его скрепить - не хватит скрепок,
и сам ты в нём - лишь слабый слепок
с того, кто был, как саван, чист.

Ты от зимы совсем ослеп,
а хмурый день так скуп на слёзы,
что, попадая в область прозы,
вдруг понимаешь как нелеп.

А сам летишь, не глядя вниз,
на зачехлённый льдами глобус,
как будто счастье - тот автобус,
где на подножке ты повис.

В огромном белом шапито,
среди фигур из нафталина,
ты спрятал шкурку мандарина
в кармане старого пальто.

Быть может, вспомнишь ты, глупец,
внимая увереньям вьюги,
к своей единственной подруге
свою дорогу, наконец?

* * *

Я закрываю глаза и выхожу в астрал.
Больше идти мне некуда: дома нет,
водки не пью, а от людей устал.
Из имущества - пачка ментоловых сигарет.

Каждому должен я: тысячу или цент,
рукопожатье, улыбку, удар под дых.
время не дремлет, накручивая процент,
пожирая младенцев, производя седых.

Только и время не в силах ещё вразумить меня
истинам главным (а может, запомнить лень):
коли направо пойдёшь - там окажется западня,
а налево свернешь - попадёшь во вчерашний день,

что всё на свете имеет свойства воды:
перетекать, обращаться в дым,
каменеть, не оставлять следы
на поверхности. Не оставлять следы.

Я задыхаюсь от дыма ментоловых сигарет,
кутаюсь в прошлое, точно в худую шаль,
все мои ночи окрашены в белый цвет,
ибо глаза мои смотрят уже в неземную даль.

Там, в пространстве надмирном, безжалостен и высок,
свет громоздится стеной, а сквозь брешь в стене,
хохоча во всё горло, голубоглазый Бог
вдоль по синему небу плывёт на спине.

Либо, на лире колёсной перебирая лад,
смотрит, смеясь, в глаза, словно мы на Земле одни,
или же трое нас. Но обернись назад -
тёмная ночь кругом, и огни, огни...

* * *

Я вышел в мокрый сад, а ночь как день светла,
как Божий день, как первый день творенья,
бьёт тишина во все свои колокола
и сад цветёт во всё своё смиренье.

И сверху дивный свет, и снизу дивный свет,
а в обрамленьи рамы серебристой
глядит с ночных небес похожий на портрет
пресветлый лик луны иконописной.

И всем, кто ждёт любви - всем поровну любви,
и всем, кто жив - семнадцать с половиной,
и всё возможно, лишь на память назови
все восемь глав из Книги Голубиной.

Светла как луч тропа, и я по ней иду
украсть одной росинки отраженье,
затем, что смерть глупа, а грешники в аду
хотят любви и просят утешенья.

Бабье лето

Бабье лето. Бархатный сезон.
Позолота позднего барокко.
Всюду, от Мурманска до Марокко,
в атмосфере солнце и озон.

Всё в природе чуть навеселе.
Счастье так вещественно и зримо!
То оно - пуховая перина,
то - бутылка водки на столе.

На балкон ли выйдешь ввечеру,
взглядом всю вселенную окинешь:
облака, белея как бикини,
весело трепещут на ветру.

Бабье лето, боль моя и грусть:
где ты, где ты, жизни половина?
Может, мне кладбищенская глина
вместо листьев падает на грудь?

Горький дым. Солёные дожди.
Бред бессвязный трубок телефонных.
С простыней как крыши раскалённых
губы жадно шепчут: "Подожди...".

Ангел

Недолюбленное дитя,
недоласканный ангел мой,
позабудь о земных путях,
возвращайся скорей домой.

Я живу на краю земли,
а вокруг лишь одна вода,
и случайные корабли
не зайдут никогда сюда.

Здесь уносит морской прибой
души странников к небесам.
А не веришь, Господь с тобой,
я ведь в это не верю сам.

Просто я разучился ждать,
позабыл назначенье слов,
письма счастью устал писать
на обрывках безумных снов.

Прочитал я пять тысяч книг,
истоптал я пятьсот дорог,
все забыл, но твой светлый лик
позабыть до сих пор не смог.

Ризы солнечные твои
взору застят весь белый свет,
потому что такой любви
на земле и на небе нет.

Это знает морской прибой,
что уносит нас к небесам.
А не веришь, Господь с тобой,
я ведь это придумал сам.

Просто я разучился ждать,
позабыл назначенье слов,
письма счастью устал писать
на обрывках безумных снов.

Божий человек

Когда потонет хладный брег
в пучине темной лет -
я тоже,
    Божий человек,
уйду за всеми вслед.
Уйду, но буду верить я,
что не окончен путь,
что в Тайной Вечере
    семья
захочет помянуть.
Что сам Господь свой скудный хлеб
со мной переломил,
а за столом
    Борис и Глеб,
Мефодий и Кирилл.
Что доля бренная трудна,
но на закате лет
мне Магдалина из окна
рукой махнула вслед

* * *

Мир живёт по законам Ньютона,
и ещё - как душой ни криви -
по законам расстрельной зоны
и законам святой любви.

По уставам тифозных бараков
и обычаям бардаков,
протоколам полночных страхов
и молитвенникам стихов.

И протухшим священным книгам.
И припухшим в кармане фигам.
И приказам царя Гороха.
И проказам бактерий Коха.

Небывалый, как древний миф.
Удивляясь тому, что жив.

Не жалея волшебной краски,
крови, пороха и свинца,
мир живёт по законам сказки,
не придумав её конца.

* * *

Пускай золотой тишины
колышется легкое пламя,
и спелый срывается взгляд
как яблоко с ветки в раю...
На детских ладошках весны
смерть выбросит белое знамя
и двадцать столетий подряд
сдадутся на милость твою.

И хмурые люди поймут,
что жизнь без добра невозможна,
и в слове глупца прозвучит
как счастья разгадка проста...
Пусть только промчится в ночи
карета любви неотложной
и только на пару минут
тебя осенит красота.

Рождественская увертюра

В печи томилась гречневая каша...
Харчи в кладовке отбывали срок...
Бесстрашный краснозвёздный ястребок,
сверхзвуковым усильем экипажа
с пространством споря, надрывал пупок,
не зная, что пилота воронок
ждёт на земле и тёплая параша.
Звезда пылала в небе, словно стог...

В плену оконной рамы утеплённой
звенел комар, сибирский соловей...
Я родился. Мотался меж ветвей
унылый красный флаг над женской зоной...
И закричал я, чтоб не слышать стона
больной и грешной матери моей.

Сквозь громкоговоритель на горе
лилась громоподобная осанна.
И кто-то дверью хлопал непрестанно
и спрашивал махру и кипяток...
И был барак прекрасен, как чертог.
И добрые волхвы без промедленья
мне поднесли мой фиговый листок
и небесспорный дар стихосложенья...
И столь же неуместен здесь восторг,
насколько неуместно сожаленье.

Озвучивая эту мелодраму,
радист уже строчил радиограмму
народам и правительствам. И рот
его, с утра не принявший ни грамма,
кривился, ибо не поймёт народ...
...Тайга ложилась ниц под пилораму...
А у правительств - дел невпроворот.

В яслях из неоструганной сосны
я спал и, улыбаясь, видел сны.
И эти ясли, сделанные грубо -
точь-в-точь как мир за деревянным срубом,
как вся тайга, похожая на трубы
в органном зале, были мне тесны.
И значит, если будем мы честны
с самим собой - рождённые в неволе,
вне выбора, в какую шкуру влезть, -
поймём: нам век свободы не обресть.

Средь истин, не имеющих названья,
и речек, не имеющих моста,
имеет смысл лишь орган осязанья...
Была бы жизнь достаточно проста,
когда б губам хватало крошек хлеба
и воздуха, когда б не это небо,
красноречивей белого листа,

где облака, как знаки препинанья,
разбросаны, как нищим подаянье,
и звук, ещё не вложенный в уста,
уже вопросом дерзким искушает,
и свет безвидный землю орошает
той истиной, чьё имя - красота.

Так будем же торжественны и строги:
когда пройдут отмеренные сроки
и колокол ударит вечевой,
найдём и мы свои пути-дороги,
поймём и мы, что мы уже пророки,
и чёрный хлеб поделим бечевой.

Пускай в судьбе всё рушится, пускай
стирает память лица, дни и годы,
торчит на вышке пьяный вертухай,
атланты подпирают небосводы -
неравенство всеобщей несвободы
уже не ад, хотя ещё не рай.

Придёт зима и кончится. Пролог
другой зимы наступит. И острог
название своё изменит снова,
но выстоит и сохранит засовы,
и гулкий пол, и низкий потолок.
И время, уходящее в песок,
здесь не преграда: ибо есть основы
всего, чему началом было слово.

...Звезда светила в небе всё сильней.
И реки, начинаясь от морей,
картину мироздания наруша,
текли туда, где торжествует суша...
Дымил костёр... На нерест шла горбуша...
Я медленно по водам шёл за ней...

 

Сергей Смайлиев. Памяти Игоря Панькова

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: