Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
 
Главная страница
Литературный Кисловодск и окрестности
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "ЛК"
Страница Игоря Панькова
 
Остановить Анубиса
Подборка стихов
Другая подборка стихов
Подборка стихов (составлена Сергеем Смайлиевым)
Сергей Смайлиев. Игорь Паньков, мотылек
Вячеслав Яновский. Памяти Игоря Панькова
Екатерина Копосова. Памяти Игоря Панькова

Игорь Паньков

 

В чистилище зимы

Свой тяжкий путь влача по бездорожью
давно забытых Богом волостей,
сгорая втуне тысячью страстей,
меж клюквою раскидистой и ложью,
 
не научившись многим дорожить,
всем жанрам предпочтя эпистолярный,
каким-то чудом орган свой непарный -
души - я смог сберечь, я смог дожить
 
до светопреставления. И вот,
на треснувший взирая небосвод,
его контрфорсы, аркбутаны, просинь
меж низких облаков, я вижу осень.
 
Последнюю, увы... Я вижу дно
земли - из тьмы сгустившейся и тверди,
вобравшей прах столетий. И оно
несет в себе чуть слышный запах смерти.
 
И, припадая к чьим-нибудь устам
в порыве, как и прежде, неумелом,
еще я здесь душой, но слабым телом
уже почти наполовину там.
 
Почти что за пределом бытия,
в пространствах, от дыханья запотевших,
скамейки из чугунного литья
еще стоят средь листьев облетевших,
 
деревья спят над черною рекой,
в последних содроганьях каменея...
И, зачерпнув мгновение рукой,
я расплескать его уже не смею.
 
И бедный Ангел мой, поджав крыло
подбитое, не в силах и курлыкнуть,
грустит о том, как будет тяжело
однажды мне от этого отвыкнуть.
 

СВЯТАЯ НОЧЬ

О чем, метель, ты молишься с утра
под образами из оконной рамы,
покуда, в предстояньи Рождества,
нас тешит жизнь данайскими дарами?
 
Ни капли из-под смежившихся век...
Но до чего похожа на затменье
Святая ночь, и черно-белый снег
летит с небес, как крестное знаменье.
 
О, неужель я призван, наконец,
туда, где от огня никто не гонит,
и над столом склонился Бог-Отец.
весь в мишуре мгновений прошлогодних.
 
В ту ночь, когда все прошлое - прошло
и в будущее прав не испросило,
воспоминаний тусклое стекло, -
одно оно имеет власть и силу.
 
Устав питать надежду на ночлег,
я ночь раздумий не сочту обузой,
пускай еще полвека сыплет снег
и ветер пахнет корочкой арбузной.
 
Пусть впереди еще один виток.
Полярною прочерченный звездою,
бесценен этот карточный чертог,
из памяти воздвигнутый судьбою.
 
Ночь, не спеши, я к прошлому привык,
я слился с ним, я влез в его обличье,
великий и могучий мой язык
прощает мне мое косноязычье.
 
И если время - вывести итог
словами, в душу вложенными Богом,
пускай любое слово будет - Бог,
утешенный сложившимся итогом.
 

БАЛЛАДА О БЫЛЫХ БОГАТЫРЯХ ЗЕМЛИ РОССИЙСКОЙ

Я в те ещё родился времена,
где за рулон бумаги туалетной
давали много больше, чем за ленту
от пулемёта. И звала страна
 
на вечный подвиг, трудовой и ратный,
и прозябанье бодрое в быту.
И принадлежность гордая к гурту
была превыше дружбы и зарплаты.
 
Я в те ещё родился времена,
где по привычке брат косил на брата.
Но если принимали в октябрята,
то воскресал Ильич. И вся страна,
 
сглотнув индустриальные миазмы,
с больного бока на здоровый бок
верталась в трудовом энтузиазме.
По слову лишь. И слово было Бог.
 
Я в те ещё родился времена,
чей подвиг в болтовне не растворился,
хоть щёлкал бич, и крендель в небе вился,
и сочиняли лучших имена.
 
В какие бы хламиды не рядился -
я в те ещё родился времена,
когда народ от серной спички брился,
а в темноте сидел без ни хрена.
 
Когда рассвет узрев недоумённо,
и на плакатах рожи кирпичом,
в хомут совали выи и рамёна,
и прижигали горло первачом.
 
Я в те ещё родился времена,
в которых век двадцатый заблудился,
за что с лихвою каждый расплатился,
чьи пожинаем ныне семена.
 
Чья правота во лжи погребена,
а в святцах - резолюции и даты.
Где все, как неизвестные солдаты
поверили, что истине - хана.
 
Я никому не ставлю в укоризну
(история не терпит укоризн),
что бурлаками Репина отчизну
мы с матюками пёрли в коммунизм.
 
Но смею утверждать: судьба одна,
ты сгорбился под ней, иль возгордился,
но если прежде в люди не годился -
и ныне перспектива не видна.
 

* * *

Планета поэтов и пьяниц...
Страна дураков и обжор...
Никто не наводит глянец,
никто не сметает сор.
 
Луну подъедают мыши,
спит пугало на колу,
танцует Марина Мнишек
на золушкином балу.
 
Курлычут куранты в небе,
дишкантит в ночи "Варяг",
за кукиш на масле в нети
впрягаться бежит бурлак.
 
Романовыx сановитей,
сжимая страну в горсти,
пьет горькую в Грановитой
Прозектор Всея Руси.
 
И, чтоб не случилось чуда,
тайком от седых волхвов
провел казначей Иуда
списанье святых даров.
 

СКОМОРОХ

Я правду стаканами мерил
и нищим на скупость пенял,
и слово, которому верил,
как турмана в небе гонял.
 
Смешно растопырив колени
и руки уставя в бока,
как клоун я шел по арене,
куда выпускают быка.
 
Я жизни, возможно, не понял
и главное в ней упустил.
Но сколько бы крови я пролил,
когда бы до слез не шутил...
 
Однажды в большом балагане
одно представленье я дам,
и мир, будто вошь на аркане,
поскачет за мной по пятам.
 

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПАРАФРАЗ

Декабрь. В природе торжество.
Являя внешне вещество,
бесплотный дух во тьме витает.
Луна, как лёд в бокале, тает.
 
Волхвы, объятые парами,
мешки, набитые дарами,
влачат устало на блок-пост.
Не выбрать неба между звёзд.
 
Благоволенье, мир и лад
в любом, кто, скинув маскхалат,
совсем как некий небожитель,
решил войти в сию обитель.
 
Душа его мечтой томима,
узрев, что вам ещё незримо.
А коли так, пусть знает плоть,
что грешный мир хранит Господь.
 
Хранит неяркий этот свет,
в сугробе гусеничный след,
на Рождество - тунца в томате,
и три патрона в автомате;
 
с равнин заметные едва ли
костры на дальнем перевале,
вершин заснеженных гряду
и Вифлеемскую звезду;
 
и отчий дом, и Божий храм,
и поминальных двести грамм
за тех, кто больше не вернётся,
хотя дорога дальше вьётся;
 
и тот бычок моршанской "Примы",
что, вслед за грохотом от мины,
среди других небесных тел
как тихий Ангел пролетел.
 

БЕЛЫЙ УГОЛЬ

На станции с названьем Белый Уголь
голубка в небе ищет пятый угол.
Под ней, краеугольный как Коран,
перрон встречает месяц Рамадан.
А я уже с утра сегодня пьян
и в корень зрю, и счастлив сей наукой.
 
Неверный муж, любовник бесталанный,
свой Китеж-град ищу обетованный,
светил полнощных слушая хорал, -
как некто, проникая за Урал,
в отвалах ищет ценный минерал,
до лучших дней в природе невозбранный.
 
Но мы совсем забыли про голубку!
В ее круженье вижу я уступку
той красоты, что скоро мир спасет,
тому, кто в клюве зернышко несет
(а кто не понял мысли - пусть сосет
родную пепси-колу через трубку).
 
Комочек перьев, блин, а сколько прыти!
Сказали им, мол, голуби - летите,
и вот она старается, летит,
ее натуре страстной не претит
ни местный бомж, ни местный ваххабит,
она живет, как боженька велит,
а вы живете так, как вы хотите.
 
Есть многое на свете, друг Гораций,
что и не снилось нашим папарацци,
чего не распахал наш резвый плуг.
Гряди, мессия, коли недосуг!
Без обещанья чуда мир вокруг -
всего лишь разновидность декораций.
 
Я чуда жду, как у петли Есенин.
Курю. Кремнистый путь, дерьмом усеян,
блестит передо мной, и это факт.
А я попал судьбе счастливой в такт,
и вот он в небе - дивный артефакт,
что сандалет, посеянный Персеем!
 
Чуть ближе звезд, чуть далее стакана!
И пусть, приняв меня за хулигана,
как демоны взойдя из темноты,
меня распнуть пытаются менты,
и в душу мне плюют, и мне кранты,
я им кричу: "Осанна вам, осанна!.."
 
Всю в белом, как невесту в час венчанья,
я душу вам дарю без завещанья.
И эту птицу с ней. О, я не скуп!
Еще дарю перрона черный сруб,
где зимний ветер с посиневших губ
падежные срывает окончанья...
 

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: