Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
Главная страница
Страницы друзей "Темного леса"
Страница Акопа Назаретяна
 
Интеллект во Вселенной
Цивилизационные кризисы...
Антропология насилия...
Антропогенные кризисы...
Нелинейное будущее
Единое и расчлененное знание...
Психология стихийного массового поведения
Научная автобиография
Ограниченность гуманизма...
Беспределен ли человек?
Эволюционные кризисы...
Совесть...
"Конец истории"...
Истина...
Демографическая утопия...
Синергетика в гуманитарном знании
Человек для биосферы?
Векторы исторической эволюции
Нас много?..
Архетип восставшего покойника...
Насилие и ненасилие...
Универсальная история...
Смыслообразование...
Виртуализация социального насилия...
Отчего вымерла мегафауна плейстоцена?..
О "соловьях палеолита"...
Терроризм и религия...
Проблема жизненных смыслов...
Выступление в Белгороде
Загадка сингулярности...
Закавказская конфедерация?..
Национальная идея в "век бифуркаций"
Россия в глобальных сценариях...
Вглядываясь в XXI век...
Глобальная геополитика...
"Агентура влияния"...
Интервью АИФ
Психология в социальном прогнозировании...
Интрига "конца истории"

А.П. Назаретян

Смыслообразование как глобальная проблема современности
(синергетика, мега-история и антропный принцип)

Вопросы философии. 2009, N5 (с.5-19)

    История - это прогресс нравственных задач. Не свершений, нет, - но задач, которые ставит перед отдельным человеком коллективное могущество человечества, задач все более и более трудных, почти невыполнимых, но которые с грехом пополам все же выполняются (иначе все бы давно развалилось).
      Г.С. Померанц [1991, с.59]

 

В научной и философской литературе широко обсуждаются способы решения демографических, генетических, ресурсных, организационно-политических и прочих проблем, составляющих в перспективе угрозу для существования цивилизации. Отчётливо прослеживается крепнущее убеждение аналитиков в том, что ядро глобальной проблематики составляют культурно-психологические факторы, включающие содержание мировоззрения, характер мышления, доминирующую систему ценностей и норм. Справедливость такого убеждения подтверждает изучение исторического опыта, в котором обнаруживается множество кризисов (в том числе глобального характера) и катастроф, спровоцированных человеческой деятельностью. Анализ прецедентов помогает выявить некоторые закономерности обострения и преодоления антропогенных кризисов и использовать полученные результаты для построения прогнозов и сценариев на обозримое будущее.

Тема настоящей статьи - радикально возросшая роль смыслообразования в современном мире - вырисовывалась по мере того, как механизмы, раскрытые серией междисциплинарных исследований, складывались в единую картину. Поэтому первые шесть разделов статьи посвящены краткой характеристике выявленных механизмов. Их подробное описание, иллюстрации и необходимые библиографические справки см. в книгах [Назаретян 1991; 2004; 2008].

 

1. Понятие кризиса. Закон отсроченной дисфункции и правило избыточного разнообразия

В синергетическом определении, всякий живой организм представляет собой устойчиво неравновесную систему, т.е. такую систему, для сохранения которой необходима постоянная работа, направленная против уравновешивающего (разрушительного) давления среды. Антиэнтропийная работа - жизнедеятельность - требует регулярного притока свободной энергии извне, а энергия высвобождается при разрушении других систем. Конкуренция за свободную энергию составляет исходную предпосылку для образования многоступенчатых и внутренне конфликтных природных симбиозов, обеспечивающих глобальный энергетический круговорот.

Это одна из причин, исключающих линейные процессы в неравновесных системах. В их существовании и развитии неизбежно наступают фазы опасного снижения устойчивости, когда, в силу изменения внешних или внутренних условий, наработанные ранее шаблоны антиэнтропийной активности оборачиваются противоположными эффектами - опасностью катастрофического роста энтропии; такие фазы называются кризисами. За кризисом следует либо катастрофическая фаза - разрушение системы, - либо смена среды обитания, либо обновление антиэнтропийных механизмов.

Имеется множество оснований для классификации кризисов. Так, по масштабу различают локальные, региональные и глобальные кризисы, хотя в ряде случаев кризис регионального масштаба оказывался глобальным по эволюционной роли. По предмету кризис может быть преимущественно экологическим или (в социальных системах) геополитическим. В действительности, правда, он чаще всего принимает комплексный характер, так что речь идёт о последовательности событий.

Наконец, по происхождению предложено различать экзогенные, эндогенные и эндо-экзогенные кризисы. Первые происходят из-за относительно случайных (не зависящих от системы) изменений в среде: колебаний солнечной или геологической активности, спонтанных изменений климата, космических катаклизмов, появления воинственных кочевников и т.д. Вторые обусловлены сменой периодов генетической программы или её исчерпанием. Кризисы третьего - смешанного - типа вызваны изменениями среды, спровоцированными собственной активностью неравновесной системы.

Именно кризисы третьего типа играли наиболее существенную и по-настоящему творческую роль в эволюции природы и общества, и они представляют особый интерес для синергетической модели. Монотонное наращивание антиэнтропийной активности (например, увеличение биологической популяции, потребления ресурсов) накапливает разрушительные эффекты в среде, и рано или поздно прежние механизмы жизнеобеспечения становятся контрпродуктивными. Закон отсроченной дисфункции гласит, что такая фаза обязательно наступает, и дальнейшая судьба неравновесной системы зависит от того, насколько она готова к изменениям. Если при обострении эндо-экзогенного кризиса система не имеет возможности сменить среду обитания, то она либо разрушается, либо вырабатывает антиэнтропийные механизмы с более высокой удельной продуктивностью (величиной полезного эффекта на единицу разрушений). Последнее всегда требует радикального роста организационной сложности и "интеллектуальности".

Шанс на конструктивное преодоление кризиса во многом определяется тем, какой объём актуально бесполезного - избыточного разнообразия система успела накопить в периоде относительно спокойного развития. Если отбор был не настолько жёстким, чтобы отбраковывать так называемые слабовредные мутации, то в кризисной фазе маргинальные элементы, игравшие прежде периферийную роль, обеспечивают внутренний ресурс, из которого черпаются новые модели и стратегии поведения. Очевидно, что это правило конкретизирует общесистемный закон необходимого разнообразия, открытый У.Р. Эшби в 50-х годах прошлого века (см. раздел 3).

 

Приведём для иллюстрации обоих положений - закона отсроченной дисфункции и правила избыточного разнообразия - только один эпизод из ранней истории биосферы.

На протяжении миллиардов лет жизнь на Земле была представлена в основном цианобактериями (сине-зелёными водорослями). Отходом их жизнедеятельности были свободные атомы кислорода, которые постепенно накапливались в атмосфере планеты, изменяя её химический состав. В итоге атмосфера приобрела столь выраженное окислительное свойство, что стала губительной для основного носителя жизни - и началось массовое вымирание цианобактерий.

Но к тому времени в результате мутаций успели сформироваться простейшие аэробные организмы (поглощающие кислород и выделяющие углекислый газ), которые начали быстро размножаться и приобрели ведущую роль в развитии жизни. Биосфера радикально усложнилась, что и обеспечило её сохранение. (Если будет доказано существование на Марсе в далёком прошлом примитивной жизни, то она могла исчезнуть оттого, что не нашлось избыточных элементов, которые послужили бы источником спасительного усложнения).

В литературе описаны пять переломов глобального значения, развивавшихся по сходной причинно-следственной схеме, в биологической истории фанерозоя (хотя не во всех случаях факторы столь же отчётливо выявлены) и не менее семи - в социальной и прасоциальной истории. Но для понимания последних необходимо существенное дополнение, о котором речь в следующем разделе.

2. Антропогенные кризисы. Закон техно-гуманитарного баланса

На прасоциальной стадии эволюции эндо-экзогенные кризисы приобретают характер антропогенных. Первые искусственные орудия из камня - галечные отщепы (чопперы), заострённые при помощи нескольких прицельных ударов, - возникли около 2,5 млн. лет назад. Создавшие их хабилисы (Homo habilis) Олдовайского ущелья в Африке были анатомически близки к грациальным австралопитекам и занимали в экосистеме нишу стервятников.

Считается, что изначальная функция чопперов состояла в том, чтобы отслаивать мясо, оставшееся на костях жертвы после насыщения хищников, а также раскалывать кости скелета и черепа для добычи мозга. Несомненно, орудия использовались и в борьбе с конкурентами по экологической нише. Антропологически наиболее существенно, что все фрагменты черепов Homo habilis обнаруживают признаки искусственного повреждения, т.е., видимо, хабилисы не только могли, но и регулярно использовали чопперы в драках между собой.

Тем самым на исходной стадии формирования рода Homo было раз и навсегда нарушено правило этологического баланса, обеспечивающее жизнеспособность животных популяций: сила инстинктивного торможения внутривидовой агрессии у высших позвоночных в норме соразмерна естественной вооружённости вида. "Ворон ворону глаз не выклюет", зато, как отмечал К. Лоренц [1994], голубка способна долго и страшно добивать поверженного противника. Поэтому стая голубей с ястребиными клювами не могла бы долго существовать из-за слишком высокой доли смертоносных конфликтов.

Но как раз подобной зоологической химерой оказался странный вид Homo habilis. Лишённые естественного вооружения, хабилисы не могли обладать и прочными инстинктами, тормозящими убийство себе подобных. Сочетание же психологии безоружного существа с грозным искусственным оружием обрекала их на самоистребление. Эта коллизия человеческой предыстории обозначена в эволюционной антропологии как экзистенциальный кризис антропогенеза.

Похоже, что большинство популяций не смогли его пережить. Как отмечает, обобщив археологические данные, немецкий учёный Ф. Кликс [1983, с.32], "на полосу, отделяющую животное от человека, много раз вступали, но далеко не всегда её пересекали". Но как минимум одна популяция всё же выжила и дала начало новому витку эволюции на Земле. Наиболее фундированная гипотеза связывает сохранение ранних представителей рода Homo с тем, что у них сформировался надприродный блокиратор агрессии, обусловленный некрофобией. С зачатками анимистического мышления мёртвому стали приписывать способность мстить обидчику, и это не только ограничило агрессию между сородичами, но также обеспечило биологически бессмысленную заботу об инвалидах, археологические свидетельства которой относятся уже к нижнему палеолиту. Невротический страх, заместивший недостающий инстинкт, послужил закваской будущей духовной культуры [Назаретян 2002; Nazaretyan 2005].

С тех пор существование гоминид, включая и неоантропов (людей нашего биологического вида), не имело естественных гарантий, и жизнеспособность сообществ определялась соотношением инструментальной и регуляторной ипостасей культуры. Анализ большого числа антропогенных кризисов и катастроф в различных исторических эпохах и на различных континентах позволил выявить системную зависимость между тремя переменными: технологическим потенциалом, качеством культурной регуляции и внутренней устойчивостью общества. Полученная зависимость - закон техно-гуманитарного баланса - состоит в том, что чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные средства сдерживания агрессии необходимы для сохранения социальной системы.

Формальный аппарат модели демонстрирует, что с технологическим потенциалом растёт внешняя устойчивость общества, т.е. его независимость от спонтанных природных или геополитических катаклизмов (об этом свидетельствует, в частности, и сравнительная статистика человеческих жертв при стихийных бедствиях). Вместе с тем растёт уязвимость социальной системы по отношению к колебаниям массовых настроений, опрометчивым решениям авторитетных лидеров и т.д., т.е. её внутренняя устойчивость снижается, если возросшее инструментальное могущество не уравновешено адекватным совершенствованием ценностей и норм деятельности.

В реальной истории овладение новыми технологиями обычно влекло за собой эйфорическое ощущение вседозволенности и безнаказанности, иррациональное стремление к "маленьким победоносным войнам" против природы или соседних социумов - "массовый комплекс катастрофофилии", по выражению голландского политолога П. Слоттердейка. В целом же характерный симптомокомплекс, рождаемый превосходством инструментального интеллекта над гуманитарным и сопровождающий бурное экстенсивное развитие, описан нами как синдром Предкризисного человека (Homo prae-crisimos).

Рано или поздно общество, поражённое предкризисным синдромом, разрушает природные и/или организационные основы существования. Жертвами собственного могущества пали многие оазисы цивилизации на различных континентах Земли: процветающие общества пережили неожиданный для современников (и для историков) "надлом и распад". Историческая, географическая и этнографическая литература полны описаний предметных эпизодов, когда события развивались именно по такой каузальной схеме.

 

Приведём характерный трагический эпизод из недавнего прошлого.

В середине 1970-х годов, по окончании Вьетнамской войны, было замечено, что исчезло крупное палеолитическое племя горных кхмеров, традиционно проживавшее на территории Вьетнама. После взаимного обвинения сторон в геноциде удалось сформировать международную научную экспедицию для выяснения обстоятельств. Было доказано, что первобытные охотники пали жертвой собственной недальновидности. Научившись использовать (и всеми средствами добывать) американские карабины, они в считанные годы истребили фауну, на которую охотились тысячелетиями, перестреляли друг друга, а немногие, оставшиеся в живых, спустились с гор и деградировали.

Многочисленные события подобного рода происходили за последнее столетие в регионах Африки, Азии, Австралии и Америки. Их можно считать артефактами, поскольку технологии были привнесены извне, архаические общества перескочили сразу через несколько ступеней исторической эволюции, оставив глубокую пропасть между инструментальным и гуманитарным интеллектом, а потому события развивались очень быстро и легко реконструировались по свежим следам. В аутентичной истории, когда новые технологии создавались внутри общества, сходные причинно-следственные связи реализовались на протяжении десятков, сотен, а в палеолите - тысяч лет.

 

К счастью, однако, в истории прослеживаются и альтернативные сценарии. Например, когда социум, исчерпав ресурсы родного ландшафта, имел возможность мигрировать на соседние территории (иногда - выдавив оттуда более слабых конкурентов), это позволяло временно сохранить прежние шаблоны жизнедеятельности. В редких случаях устойчивость сохранялась ценой отказа от новых технологий. По-настоящему же существенны для понимания эволюционных механизмов эпизоды "прогрессивного" преодоления антропогенных кризисов. Когда кризис охватывал обширную территорию с высоким уровнем культурного разнообразия, его обитателям удавалось найти кардинальный выход из эволюционного тупика. При этом происходил отбор социумов и ценностно-нормативных комплексов на совместимость с возросшими технологическими возможностями, сопровождавшийся отбраковкой социальных организмов, не способных обеспечить гуманитарно-психологический противовес обретённому инструментальному могуществу.

Как отмечалось, за 2.5 млн. лет истории и предыстории человечества зафиксировано не менее семи революционных переломов глобального значения, которые следовали за масштабными кризисами, спровоцированными превосходством инструментальной культуры над гуманитарной. В каждом случае преодоление кризиса было обеспечено сопряжёнными изменениями в сфере отношений человек-природа и человек-человек. Возрастали удельная продуктивность хозяйственной деятельности, информационный объём коллективного и индивидуального интеллекта и сложность социальной организации, а также совершенствовались регуляторы межгрупповых и внутригрупповых отношений. В результате социоприродные комплексы последовательно удалялись от естественного (дикого) состояния, природные биоценозы превращались в антропоценозы, благодаря чему экологическая ниша человека расширялась и углублялась. В дальнейшем, однако, новые технологии, рост населения, коллективных и индивидуальных потребностей приводили к очередным антропогенным кризисам.

Системная зависимость между технологическим потенциалом, качеством культурных регуляторов и внутренней устойчивостью общества (закон техно-гуманитарного баланса) выведена из анализа многообразных предметных ситуаций, и её можно считать эмпирическим обобщением. Из него логически вытекает, что, благодаря действию этого селективного механизма, на всём протяжении истории качество культурных средств ограничения агрессии совершенствовалось в нелинейном (опосредованном антропогенными кризисами) соответствии с технологическим развитием.

Это одно из нетривиальных следствий модели, подвергающихся процедурам эмпирической верификации. В частности, введён сравнительно-социологический показатель - коэффициент кровопролитности: отношение среднего числа убийств в единицу времени (включая войны, политические репрессии и бытовое насилие) к численности населения.

Расчёты показали, что в долгосрочной исторической ретроспективе, с ростом убойной силы оружия и демографической плотности, указанный коэффициент не возрастал (как кажется интуитивно очевидным), а сокращался. Поскольку тенденция носила сильно нелинейный характер - всплески кровопролитности соответствуют фазам обострения кризисов, - она отчётливо обнаруживается только при достаточно широком временно`м диапазоне, причём более всего снижение кровопролитности обеспечивалось ограничением бытового насилия. Мы объясняем это не тем, что люди становились "всё менее агрессивными" (напротив, территориальная концентрация обычно повышает естественный уровень агрессивности как у животных, так и у людей), а тем, что культура, проходя через горнило антропогенных кризисов, умножала и совершенствовала процедуры сублимации агрессии в социально полезную деятельность, не связанную с физическим насилием.

При изучении психологического аспекта этой общеисторической тенденции различают понятия угроза и опасность. Угрозой в психологии называется фактор, способный нанести ущерб интересам субъекта (включая его физическое состояние). Опасность же - величина, характеризующая отношение угрозы к готовности субъекта ей противостоять.

 

Например, на улице, в транспорте, на производстве и в общественных местах угроз для человека значительно больше, чем в собственной квартире. Между тем участковые милиционеры, врачи "Скорой помощи" и социологи знают, что несчастные случаи, травмы и убийства чаще происходят в домашних условиях. Выходя из дома и сознавая наличие угроз, взрослый человек мобилизован, сосредоточен и внимателен. Вернувшись домой и ошибочно оценивая сравнительно невеликие угрозы пребывания в квартире (в одиночестве, среди домочадцев или приятелей) как нулевые, он расслабляется и тем самым повышает реальную опасность неприятных событий.

 

Новые технологии обычно несли с собой прямую или косвенную угрозу для общества и в перспективе оборачивались катастрофическими эффектами. Но катастрофическая опасность сохранялась до тех пор, пока не происходила культурно-психологическая притирка (fitting). По завершении адаптационной фазы в общественном сознании вырабатывалась соразмерная оценка угрозы. Нормы деятельности приходили в соответствие с возросшим инструментальным потенциалом через механизмы послепроизвольного поведения (термин Л.И. Божович), ментальные программы которого в снятом виде содержат опыт адекватного разрешения прежних мотивационных конфликтов и актуально реализуются как безальтернативные.

В результате опасность сокращалась до "приемлемого" уровня, и укрощённые технологии, в том числе военные, превращались в жизнесберегающий фактор. После того, как притирка состоялась (но только после этого!), чем большую потенциальную угрозу несет в себе то или иное оружие, тем менее оно оказывается реально кровопролитным.

 

Так, от межконтинентальных баллистических ракет, реально угрожавших существованию человечества полвека назад, не погиб ни один человек (и можно думать, что уже не погибнет вследствие состоявшейся притирки). От атомных бомб первого поколения, ещё сравнительно маломощных, погибли (включая отсроченные жертвы радиации) до 300 тыс. человек. Танки, артиллерийские системы и бомбардировочная авиация унесли миллионы человеческих жизней. Жертвами лёгкого стрелкового оружия пали десятки миллионов. А кухонные ножи, вазы, бутылки, хозяйственные топоры, охотничьи ружья и прочие обиходные предметы, использованные при бытовых конфликтах, угробили больше людей, чем все виды боевого оружия вместе взятые.

То же и с производственными технологиями. Показано, например, что, если бы деятельность человечества оставалась такой же "экологически грязной", как в середине прошлого века, то к концу века жизнь на Земле стала бы невыносимой [Ефремов 2004]. Впрочем, даже в худшие времена АЭС в расчёте на единицу добытой энергии производили меньше разрушений и человеческих жертв, чем традиционные крестьянские печи, регулярно вызывавшие пожары и уничтожавшие целые деревни [Работнов 1992]. А после серии взрывов, потрясших мир в 1970-80-х годах, удалось достичь достаточно высокого уровня безопасности.

 

Исследования швейцарского психолога Ж. Пиаже и его последователей продемонстрировали зависимость между "когнитивным и моральным рядами развития" в онтогенезе [Воловикова, Ребеко 1990]. Этнографы, со своей стороны, показали, что во всех культурах дети по мере взросления осваивают ненасильственные методы разрешения конфликтов [Munroe et al 2000]. Но когда американский исследователь Л. Колберг попытался научно подтвердить догадку прогрессистов о совершенствовании моральных регуляторов в историческом развитии [Kohlberg 1981], он подвергся нападкам даже со стороны приверженцев социального эволюционизма: автора обвинили во всех грехах, от бездоказательности до "политической некорректности".

Результаты наших исследований дают основание говорить об опосредованной кризисами связи между развитием инструментального и гуманитарного интеллекта в филогенезе рода Homo. Только благодаря умению адаптировать культуру саморегуляции к почти неуклонно возраставшей инструментальной мощи ему удалось дожить до настоящего времени, что, разумеется, само по себе не гарантирует цивилизации дальнейшее существование.

Имеющийся в современной науке эмпирический материал демонстрирует наличие сквозных векторов истории в калейдоскопе циклических процессов локального, регионального, а иногда и глобального масштаба. Один из векторов составляет преемственность в развитии культурных регуляторов, без чего последовательный рост и уплотнение населения, повышение технологической мощи и усложнение социальной организации были бы невозможны. С определёнными оговорками всё это можно назвать прогрессом - термином, который встречается ещё у позднеримских авторов и имеет более древнее происхождение, чем "эволюция" и "развитие". Но в синергетической версии классическая идея прогресса освобождается от двух родовых пороков - линейности (часто с явным налётом евроцентризма) и телеологизма. Прогресс видится не как цель или приближение к цели, но как средство сохранения неравновесной системы (общества) в фазах неустойчивости.

3. Рост и ограничение разнообразия. Закон иерархических компенсаций

То, что одним из решающих условий преодоления кризиса всегда служил ресурс разнообразия, накопленный системой (природой или обществом) в относительно спокойные периоды, можно считать проявлением упомянутого ранее закона Эшби. Здесь, однако, необходимо обратить внимание на его важное уточнение, которое понадобится нам для дальнейших выводов.

Закон необходимого разнообразия и производные от него модели помогают разобраться со многими случаями повышения или понижения конкурентоспособности систем в нелинейном мире. Вместе с тем апелляция к нему часто приводила к недоразумениям.

Замечено, что бесконтрольный рост разнообразия за границей некоторого оптимума снижает внутреннюю управляемость и эффективность динамической системы. Если бы разнообразие было безусловной ценностью (как подчас трактуют закон Эшби), то языку, например, не нужна бы была единая грамматика, школе - учителя словесности, а издательству - редакторы и корректоры. Обществу не нужны бы были мораль, уголовный кодекс, правоохранительные органы, правила дорожного движения и т.д.

В действительности формальные и неформальные регламентации и санкции за их нарушение, сопровождающие почти все аспекты социального взаимодействия, нацелены на ограничение разнообразия в поведении и даже мышлении людей - без этого общество теряет жизнеспособность. Сказанное касается также преступных сообществ, которые вырабатывают собственные нормы, жестко ограничивающие свободу выбора и во многом воспроизводящие нормативный строй архаических социумов ("всякому безобразию есть своё приличие"). Сложные механизмы, препятствующие беспредельному росту видового и поведенческого разнообразия, выработала и природа.

Бесконечные факты такого рода трудно согласовать с законом Эшби, если усматривать в нём исключительно демонстрацию самоценности разнообразия. В 1980-х годах мы изучали данный вопрос вместе с известным специалистом по теории информации Е.А. Седовым, пытаясь выявить соотношение разнообразностных характеристик в системах любого рода - от космофизических до когнитивных - и механизм изменения этого соотношения в процессе эволюции. После безвременной кончины Евгения Александровича (который в последние недели жизни успел разработать соответствующий математический аппарат) в редакционном предисловии к его посмертно опубликованной статье [Седов 1993] мы предложили назвать полученную модель его именем - закон Седова, или закон иерархических компенсаций. Общая формулировка выглядит следующим образом: рост разнообразия на верхнем уровне иерархической организации обеспечивается ограничением разнообразия на предыдущих уровнях, и наоборот - рост разнообразия на нижнем уровне разрушает верхний уровень организации.

Закон иерархических компенсаций сопоставим по предмету и по объёму с законом необходимого разнообразия и составляет необходимое дополнение последнего. Его наглядные иллюстрации изобилуют во всех сферах объективной и субъективной реальности.

 

В космологии популярна гипотеза о том, что на ранней стадии эволюции Вселенной произошёл фазовый переход от многомерного пространства к четырехмерному пространственно-временному континууму, и это был, возможно, исторически первый акт ограничения, обеспечивший рост разнообразия структурных форм. Факты такого рода умножаются с ускорением и разветвлением эволюционных процессов. Так, ограничение разнообразия на субклеточном и молекулярном уровнях живого вещества обеспечило рост разнообразия форм на надклеточном уровне. Рост разнообразия эукариот стал возможен благодаря унификации типов метаболизма по сравнению с прокариотами. Общей предпосылкой растущего биоразнообразия служила унификация физических условий планеты под влиянием живого вещества, а в последующем ограничение биоразнообразия сделалась необходимым условием роста социокультурного разнообразия.

Проявления той же закономерной связи обнаруживаются во всех сферах человеческой деятельности. Скажем, в языке ограничение допустимых фонемных комбинаций совершенно необходимо для построения слов, ограничение синтаксических сочетаний - для построения фраз и т.д. Исторически это вело к укрупнению и обобщению языковых правил. Развитие рынка обеспечивалось появлением общепринятого товарного эквивалента - золота; затем еще более обобщённого эквивалента, обеспеченной золотом бумажной ассигнации, затем кредитной карточки, замещающей ассигнации. Развитие науки требует упрощающих обобщений, в которых имплицитно содержится (и может быть дедуктивно выведено) множество фактов, причинных связей, достоверных суждений, прогнозов и рекомендаций, но вместе с тем исключается множество других фактов, гипотез и т.д. Чем более развито и разнообразно дорожное движение, тем более строгие ограничения требуются для его поддержания. Вообще с усложнением социальной организации умножались моральные, правовые и прочие ограничения - законы, предписания, правила и т.д. "Как раз потому, что эти правила сужают выбор средств, которые каждый индивид вправе использовать для осуществления своих намерений, они необычайно расширяют выбор целей, успеха в достижении которых каждый волен добиваться" [Хайек 1992, с.88].

Наоборот, с упразднением грамматических регламентаций языковая система деградирует, затрудняя взаимопонимание, расчленяя языковое сообщество и нарушая совместную деятельность - ср. библейскую историю о Вавилонской башне. Отмена правил дорожного движения увеличивает свободу индивидуального выбора (разнообразие) и почти автоматически повышает аварийность, а в пределе разрушает единую систему транспортных потоков...

 

Закон иерархических компенсаций приобретает существенное значение при обсуждении ряда практических проблем современности, касающихся глобальной экологии и культурной политики.

4. Специфика современного кризиса. "Знания массового поражения"

Полстолетия тому назад многие европейцы и американцы не верили в грядущее наступление XXI века. Наращивание мощи ядерного оружия, числа боеголовок и дальности средств доставки делали вполне реальной угрозу глобальной катастрофы, которая (угроза) предельно обострилась к 1960-м годам. К этому добавлялись регулярные испытания боезарядов, отравлявшие атмосферу, почву и гидросферу, побочные эффекты мирной атомной энергетики, бесконтрольное разрушение природы развивающейся промышленностью передовых стран и демографическим взрывом в странах "третьего мира".

Договор о запрещении ядерных испытаний в трёх средах (в атмосфере, в океане и в космосе), заключённый в 1963 году в результате трудных дипломатических баталий, стал вехой в развитии экологического сознания. Даже те страны, чьи правительства отказались подписать Договор (Франция, Китай), вынуждены были постепенно, под давлением мировой общественности, свести испытания к нулю. В последующем и наивное убеждение в "многократной автоматической защищённости" АЭС сменилось адекватным осознанием угроз, что существенно сократило опасность непредумышленных (не спровоцированных террористами) аварий. Впечатляющие успехи принесли локальные, региональные и глобальные экологические меры. Межгосударственные коалиции, не направленные против третьих сил, - мечта гуманистов Возрождения и Нового времени - сделались знамением эпохи. Экосберегающие психологические установки охватили многие сферы производственной и бытовой активности, дав дополнительный импульс развитию информатики.

Перелом в политическом сознании связан с компромиссным разрешением Карибского, Берлинского и Ближневосточного кризисов. Люди убедились в способности политиков воздержаться от использования наиболее разрушительных средств, и это умерило катастрофические ожидания. Имеются явные признаки того, что к концу XX века фаза культурно-психологической притирки к атомной энергетике успешно завершилась, и "классическое" ядерное оружие окончательно превратилось из инструмента агрессии в инструмент взаимного сдерживания. Человечество научилось сосуществовать с баллистическими ракетами, так же как в прежние эпохи люди сумели укротить (в порядке хронологического убывания) огнестрельное, стальное, бронзовое и дистанционное оружие, грозившие деградацией общества.

Приходится, однако, обратить внимание и на иную сторону дела. Избежать ядерной войны во второй половине XX века удалось ценой переноса глобальных противоречий в русло почти непрерывных локальных войн. В них погибло в общей сложности до 50 млн. человек, и только на фоне ожидавшихся (при худшем сценарии) миллиардов жертв, а также благодаря тому, что реальные жертвы были рассредоточены в пространстве и времени, полувековой период мировой политики назван Холодной войной. В действительности жить без "горячих" войн люди по-прежнему не научились.

К XXI веку ситуация стала решительно меняться. Хотя глобальная опасность "классического" ядерного оружия снизилась (вследствие притирки), реальная опасность сместилась в иную сферу.

То, что с развитием технологий внутренняя устойчивость общества всё более зависит от индивидуальных действий, - прямой вывод модели техно-гуманитарного баланса. Сорок лет назад казалось, что человечество находится на пике этой исторически возраставшей зависимости: его существование драматически зависело от нескольких сотен персонажей, имеющих прямой или косвенный доступ к "кнопкам". Как теперь выясняется, это был ещё не предел.

На стыке столетий американский программист Б. Джой [Joy 2000] остроумно заметил, что век оружия массового поражения сменяется веком знаний массового поражения. С одной стороны, разрабатываются всё более изощрённые и дешёвые виды оружия, связанные с ядерными минизарядами, нанотехнологией, робототехникой и генной инженерией. С другой стороны, доступ к информации и образованию во всём мире необычайно облегчается и расширяется. В совокупности эти два фактора ведут к тому, что контроль над новейшими технологиями выскальзывает из рук государств и вменяемых правительств, становясь достоянием частных корпораций, а в обозримой перспективе - компьютерных "гениев".

При таких обстоятельствах локальные конфликты уже не могут, как в XX веке, служить надёжной прокладкой от глобальной катастрофы. Расчёты свидетельствуют о том, что в современном мире социальное насилие снизилось до беспрецедентно низкого уровня: например, по данным Всемирной организации здравоохранения [Насилие... 2002], среднегодовое число убийств, включая политические репрессии, военные и бытовые конфликты, уступает числу суицидов. Но при этом чрезвычайно повысилась чувствительность людей к насилию (чем и вызвана иллюзия его роста) и, что здесь особенно важно, небывало возросла социальная цена его потенциальных последствий. Множащиеся технологии террора делокализуют военные конфликты, делая каждый из них чреватым глобальными последствиями.

До сих пор совершенствование социокультурной саморегуляции сопровождалось драматическим устранением социумов, не сумевших своевременно восстановить нарушенный баланс. Закон техно-гуманитарного баланса предполагает и реальную возможность гибели планетарной цивилизации под обломками собственного декомпенсированного могущества. При этом небывалая скорость обострения глобальных проблем сочетается с беспримерной скоростью распространения и переработки информации, обеспечивающей способность культуры к динамическим переменам. Соответственно, ключевой вопрос нынешней эпохи в том, останется ли цивилизация способной совершенствовать механизмы внутреннего и внешнего контроля в соответствии с ускоренно растущими технологическими возможностями, обеспечивая им надёжный противовес.

5. Космические перспективы интеллекта и универсальный естественный отбор

В фазе неустойчивости (полифуркации) выделяется несколько вариантов возможного развития событий. Сегодня нетрудно прописать набор сценариев, приводящих к гибели цивилизации и исчерпанию эволюционных процессов на Земле. Важнее оценить вероятность сохраняющего сценария и по возможности обозначить его контуры. Оставив за скобками множество конкретных деталей, рассмотрим здесь универсальную сторону вопроса.

Немецкие и русские "космисты" (Г. Фихте, А. Гумбольдт, Н.Г. Федоров, К.Э. Циолковский) усматривали перспективу цивилизации в безграничном распространении "ударной волны интеллекта" за пределы планеты-колыбели. Тем самым они вступили в острый конфликт с естественнонаучными представлениями своего времени и служили объектами насмешек. Наше поколение стало свидетелем выхода человека в космос, но ещё более существенно то, что в постнеклассической парадигме подтверждается принципиальная возможность превращения интеллекта в фактор космической истории.

Автор этих строк, опираясь на данные, касающиеся эволюции инструментального интеллекта, а также на выводы эвристики и гештальтпсихологии, не раз писал о том, что любые ограничения, налагаемые физическими законами на инженерные решения, преодолимы путём выхода в когнитивную метасистему: те параметры проблемной ситуации, которые в рамках одной модели выступают как неуправляемые константы, в рамках более общей модели превращаются в управляемые переменные. Поэтому для творческого разума не существует абсолютных пределов управления масс-энергетическими процессами, и потенциальная перспектива его развития связана с расширяющимся влиянием на космическую эволюцию.

В 2001 году был опубликован русский перевод книги крупного американского физика Д. Дойча [2001], в которой аналогичный вывод подробно обоснован с современных естественнонаучных позиций.

 

"Ни наша теория звездной эволюции, ни какая-то другая известная нам физика" не дают оснований ограничивать потенциальное влияние жизни на космические процессы, пишет Дойч. "Во всей нашей Галактике и во всем Мультиверсе /т.е. в бесконечной вселенной (со строчной буквы), часть которой, согласно новейшим версиям, составляет наша Вселенная - Метагалактика - А.Н./ звездная эволюция зависит от того, развилась ли разумная жизнь, и где это произошло. <...> Будущая история Вселенной зависит от будущей истории знания. <...> Применяя свои лучшие теории к будущему звезд, галактик и Вселенной, мы обнаруживаем огромное пространство, на которое может воздействовать жизнь и после долгого воздействия захватить господство над всем, что происходит" (сс.186-189).

Далее Дойч обращается к "принципу Тьюринга": не существует верхней границы количества физически возможных этапов вычисления, а потому возможности интеллектуального управления принципиально безграничны. Следовательно, если контроль над метагалактическими процессами не сможет взять на себя разум, восходящий к Земной цивилизации (например, оттого, что прежде уничтожит своего носителя), эту роль выполнит кто-либо другой - "предположительно какой-то внеземной разум" (с.356)...

 

Сформулированный Дойчем принцип Тьюринга развивает известный в теории систем принцип реализации всех возможностей: все события, какие могут произойти в системе, реально происходят. На нём построена таблица Менделеева, на него опираются физики в поисках частиц, возможность которых подсказана теорией, и т.д.

Но, признав возможными, а следовательно, подлежащими реализации, как космическую перспективу интеллекта, так и его самоуничтожение, мы сталкиваемся с очевидным парадоксом. Парадокс разрешается предположением о множественности очагов эволюции во Вселенной, в которых реализуются все сценарии развития, включая крах биосферы и цивилизации на каждой из критических фаз. Отсюда, в свою очередь, вытекает догадка об универсальном естественном отборе. Развивающиеся планетарные системы, не сумевшие в той или иной полифуркационной фазе справиться с кризисами, остаются расходным материалом универсальной эволюции. И лишь немногие, которым при каждой полифуркации удалось выйти на сохраняющий аттрактор, дорастают до космической стадии.

Имеются косвенные основания (см. далее) допустить, что из множества планетарных цивилизаций только одна способна превратиться в метагалактически значимый фактор, и что до сих пор в нашей Вселенной этого не произошло. Наконец, что полифуркация, отделяющая Земную цивилизацию от гибели или перехода в космическую стадию, - не дело фантастического будущего; возможно, она придётся на время жизни ближайшего поколения.

6. Вертикаль Снукса - Панова

В 1996 году австралийский экономист и исследователь глобальной истории Г. Снукс опубликовал расчёты, характеризующие ускорение эволюционных процессов от возникновения жизни на Земле до постиндустриальной цивилизации. Обнаружилось, что на протяжении 4 млрд. лет временные дистанции между глобальными фазовыми переходами в биологической, прасоциальной и социальной истории последовательно укорачивались в соответствии с единой логарифмической формулой.

В 2003 году физик-теоретик А.Д. Панов, не зная о работе Снукса, вывел аналогичную формулу. При этом русский учёный работал в иной культурной и дисциплинарной традиции, использовал иные источники (в т.ч. первое (2001 года) издание книги [Назаретян 2004]) и иной, более строгий математический аппарат. Кроме того, некоторое спекулятивное допущение позволило распространить период логарифмического ускорения на 10 млрд. лет в прошлое - к моменту образования во Вселенной (в недрах звёзд первого поколения) тяжёлых элементов, изменивших физический механизм самоорганизации. При соединении лёгких элементов квант энергии выбрасывается в пространство, а для синтеза сложных молекул требуется энергия извне. Конкуренция за свободную энергию дала толчок развитию в сторону органических соединений, и в последующем ускоряющийся процесс усложнения структур локализовался на Земле, а также, возможно, в других точках Метагалактики.

Полученный результат был доложен Пановым на семинаре в Государственном астрономическом институте им. П.К. Штернберга и оценен его участниками как открытие, демонстрирующее единство и преемственность универсального эволюционного процесса. Но особенно неожиданный вывод даёт перенос гиперболической линии в будущее: уже в ближайшие десятилетия она заворачивается в вертикаль! Этот загадочный формальный итог и был обозначен в международной литературе как Вертикаль Снукса - Панова.

С чисто математической точки зрения, он означает, что формула, описывающая ход событий на протяжении миллиардов лет, через несколько десятилетий (!) превращается в бессмыслицу. Скорость эволюционных изменений устремляется к бесконечности, и интервалы между фазовыми переходами - к нулю. Какая же предметная реальность может скрываться за сугубо формальным результатом?

С тем, как интерпретируют экстраполяционную Вертикаль сами авторы формулы, читатель может ознакомиться по оригинальным текстам (см. [Панов 2005; Snooks 2005] и редакционное предисловие к обеим публикациям, а также [Панов 2007, 2008]); отметим только, что их интерпретации диаметрально противоположны. На наш взгляд, поскольку формула отражает очень значительный фрагмент Универсальной истории, постольку её предел должен обозначить перспективу событий не планетарного, а вселенского значения. Иначе говоря, до середины XXI века может произойти либо обвал Земной цивилизации, либо фазовый переход, сопоставимый по эволюционному значению с образованием живого вещества. Вероятно, второй - "прогрессивный" - пучок сценариев предполагает очередной виток "удаления от естества" как условие сохранения планетарной системы, проникновение в сверхмалые и сверхбольшие пространства и превращение интеллектуальной деятельности из геологического в космический фактор.

В попытке детализировать сценарии мы и выходим на проблему смыслообразования.

7. Мировоззренческая парадигма сохранения. Идеология versus цивилизация?

В истории фиксируются редкие случаи восстановления техно-гуманитарного баланса за счёт отказа от новых технологий. Например, туземцы Тасмании в изоляции разучились использовать луки, а японские самураи на триста лет отказались от использования огнестрельного оружия, сочтя его недостойным истинного бойца. Но такой способ ухода от кризиса носил локальный и временный характер и делал социум беззащитным перед внешними угрозами. Стратегическую же перспективу составляет возвышение гуманитарного интеллекта (социокультурной регуляции) до уровня интеллекта инструментального, а не наоборот. Люди учились жить с новыми технологиями, усваивая опыт техногенных катастроф, совершенствуя культурно-психологические регуляторы поведения и тем самым ограничивая угрозы, которые неизбежно несёт с собой технологический рост.

Сегодня кампании за ядерное и прочее разоружение тактически значимы постольку, поскольку способствуют массовому осознанию угроз. Но грань между боевыми и мирными технологиями всё более размывается, и без развития новейших технологий человечеству не справиться с нарастающими кризисами (от дефицита ресурсов до генетического вырождения). Как и прежде, стратегическая перспектива видится в культурно-психологической притирке к развивающимся инструментальным возможностям и, соответственно, в кардинальном совершенствовании общественного сознания.

Развитие технологий ставит перед человечеством качественно новую задачу. От палеолита до наших дней задача сохранения состояла в том, чтобы упорядочивать социальное насилие, по мере возможности предотвращать его хаотические формы. Нынешняя задача - устранить насилие из политической жизни - не решаема привычными средствами. Новейшие информационные технологии отчасти способствуют решению этой задачи [Назаретян 2009], однако решающим фактором может стать только радикальное развитие массового сознания.

Упорядочение насилия во многом достигалось переносом агрессии на внешний мир. Для этого духовная культура производила конкурирующие и сменяющие друг друга идеологии, которые обеспечивали деление людей на "своих" и "чужих".

 

Термин "идеология" возник в конце XVIII века: французские эволюционисты (П. Кабанис и др.) придумали его для особой науки о биологических основах мышления. Их попытка разработать такую науку оказалась неудачной, но слово запомнилось, и пришедший вскоре к власти Наполеон Бонапарт использовал его как штамп для развенчания бесплодных политических спекуляций.

В последующем идеологиями стали называть ложные социальные теории, выражающие частные интересы какой-либо большой группы (прежде всего нации), противопоставленные интересам других групп; в этом значении термин применяли, в частности, К. Маркс и Ф. Энгельс. С обострением классовых конфликтов в Европе заговорили о "классовых идеологиях". В.И. Ленин (не знакомый с ранними текстами основоположников марксизма) ввёл парадоксальное словосочетание "научная идеология", имея в виду, что исторические интересы пролетариата состоят в ликвидации классовых различий, а потому совпадают с общечеловеческими и опираются на "объективную истину".

Поскольку выражение "научная (или истинная) идеология" вышло из употребления, восстановилось традиционное понимание идеологии как рационализации групповых политических интересов. В этом значении мы и используем далее данный термин.

 

Идеология - это негэнтропийный механизм объединения людей в большие группы путём противопоставления другим людям по признаку приверженности определённому набору сакральных символов. Символы конструируются посредством мифологизации реальных или вымышленных событий, персонажей, речевых фигур, зрительных образов, наделяемых мистическими свойствами и смыслами. Практика последних столетий демонстрирует, что при наличии соответствующей психологической установки элементарной процедуре мифологизации подвержимы любые конструкты: сакральными маркёрами способны служить и такие категории, как "нация", "класс", "партия", "материализм", "атеизм", "демократия" или "рынок". Главное, всем идеологиям по определению присуще в разной мере акцентированное религиозное (или квазирелигиозное) ядро - объединение единоверцев совместным отвержением неверных, - а неизменным спутником идеологического мировосприятия остаётся реальная или потенциальная война.

В переломных фазах истории совершенствование культурных регуляторов, обеспечивавшее восстановление техно-гуманитарного баланса, обычно включало расширение групповой идентификации. Так, типичная для палеолита племенная вражда сменилась межплеменными объединениями (вождествами) неолита, где "люди впервые в истории учились регулярно встречать незнакомцев, не пытаясь их убить" [Diamond 1999, p.273]. В бронзовом веке некоторые вождества дальнейшими захватами образовали города и полиэтничные, но враждебные друг другу государства; как и в каменном веке, "всё человечество находилось в состоянии непрерывного, чаще всего вооружённого противостояния между социумами" [Дьяконов 1994, с.29].

Стальное оружие необычайно повысило кровопролитность сражений, и для сохранения передовых цивилизаций потребовался переворот осевого времени, изменивший систему политических ценностей на огромном пространстве от Иудеи и Греции до Индии и Китая. Люди учились сочувствовать врагам и перестали оценивать доблесть полководцев числом убийств и разрушений. Мифологическое мышление, ориентированное на угрозу небесными карами за нарушение социальных запретов, было потеснено мышлением критическим и моралью индивидуальной ответственности. Вместе с тем формирование первых империй способствовало очередному расширению масштаба общности, которую индивид готов мыслить как "свою" в противоположность "чужим".

В осевое время начали формироваться идеи общечеловеческого единства. Но они оказались чересчур изысканными для рабов и варваров, захлестнувших историческую сцену на спаде первой волны осевого времени и не умевших мыслить мир без Хозяина или Вождя. Учения, отвергавшие подчинение человека антропоморфной небесной власти, а с ним и групповую конфронтацию, были вытеснены на периферию духовной культуры в качестве "избыточного разнообразия". На передний план выдвинулись мировые религии, апеллировавшие к слепой вере, мистическому страху и упованию. Племенные и государственные размежевания сменил пресловутый Меч, расчленивший людей по конфессиональному принципу. "Кто не со Мной, тот против Меня"; "Не мир пришёл Я принести, но меч", - вещал пророк Иисус (Матф., 12:34, 12:30). "А как встретите тех, которые не уверовали, то - удар мечом по шее", - вторил пророк Мухаммед (Сура 47,4). В Индии кришнаизм и буддизм с их гуманистическим настроем были вытеснены эклектической и конфронтационной идеологией индуизма (см. [Каневский 1998; Алаев 2007]).

С распространением мировых религий масштаб групповой идентификации (даже сравнительно с имперскими общностями) в очередной раз увеличился. При этом, однако, внутригосударственная терпимость к иноверцам "полностью ушла в прошлое" [Дьяконов 1994, с.70], а "военный фанатизм христианских и исламских завоеваний... не имел прецедентов со времени образования вождеств и особенно государств" [Diamond 1999, p.282].

Фанатизм религиозных войн сделался настоящим бичом европейцев к концу Средневековья, с развитием огнестрельного оружия. В Тридцатилетней войне 1618-1648 годов погибло до 90% взрослого мужского населения Центральной Европы. Вестфальский мирный договор и созданная на его основе политическая система на 266 лет избавили Европу от кровопролития, сравнимого с войнами позднего Средневековья. Однако ослабевшие религиозные размежевания стали замещаться национальными, сословными и классовыми: идеология оставалась атрибутом общественного сознания, а война - атрибутом общественного бытия.

Военные, а также производственные технологии второй половины XX века, предельно обнажив угрозу глобальной катастрофы, потребовали неконфронтационных межгосударственных и межклассовых коалиций, образование которых спасло цивилизацию. Но и концепция "общечеловеческих ценностей" стала обрастать идеологическими акцентами, обернувшись в ряде случаев инструментом экономического, политического и военного давления. На противоположном фланге, в качестве протеста против вестернизации, пышным цветом расцвели "цивилизационные" теории, под сенью которых реанимируются национальный и религиозный фундаментализм (ср. [Зверева 2003; Шнирельман 2003; Алаев 2008]).

Следует подчеркнуть, что до недавнего времени идеологии, равно как и войны, оставались не только неизменными, но и необходимыми факторами исторического существования и развития. Не случайно по-настоящему востребованными становились те религиозные учения, которые обеспечивали идейную мотивировку межгрупповой вражды. Ранние христиане, хотя ненавидели "язычников", разрушали античные храмы, разбивали камнями статуи, убивали философов и громили рынки [Гаев 1986], но считали использование боевого оружия грехом. Начав же смыкаться с властными структурами, они первым делом разработали концепцию священных войн, и Августин нашёл достаточно оснований для этого в библейских текстах.

С тех пор "никогда Церковь наставляющая не осуждала все виды войн" [Контамин 2001, с.311], зато пацифистов не раз объявляла еретиками. В ментальной матрице "они - мы" единственный эффективный приём для предотвращения или пресечения конкретной войны - перенос агрессии на общего врага; этим приёмом широко пользовались религиозные авторитеты. Когда же какая-либо идеология (религиозная или квазирелигиозная) охватывала своим влиянием обширные территории, она расчленялась на враждебные ереси и секты с ещё более злобной взаимной ненавистью.

Идеологии и войны отвечают не только потребностям общества, но также глубинным функциональным потребностям человека, чем в не меньшей степени определяется их воспроизводство. Психологи, изучающие возможность устранения насилия из жизни общества ([Лоренц 2008; Рапопорт 1993; Мэй 2001; Одергон 2008] и др.), пишут о том, что многие духовные потребности легче всего удовлетворяются в религиозном или квазирелигиозном контексте, особенно при обострении межгрупповых конфликтов. Аффилиация (принадлежность группе) и чувство защищённости, сочувствие и самопожертвование, преодоление, жажда бессмертия и смысла жизни часто толкают массы людей в объятья самых агрессивных идеологов и политиков. Бессознательное стремление к острым амбивалентным переживаниям, возбуждаемым в атмосфере вооружённого конфликта, настолько глубоко вплетено в эмоциональную ткань, что все виды замещающей активности, созданные культурой (искусство, ритуалы, спорт), до сих пор могли лишь временно тормозить его актуализацию. Рано или поздно усиливается тяга к страстям "не понарошку", и люди ищут пути их "рационализации".

Такие моменты в колебательной динамике массовых настроений - золотое время для идеологов. Они по себе чувствуют, что инерция мифологического мировосприятия не искоренена тысячелетиями развития цивилизации. Бремя индивидуальной ответственности тяжко, и взрослому человеку комфортно ощущать себя под опёкой всемогущего и всеведущего Хозяина (Отца), готового сурово покарать, а в конце концов приласкать и вывести на истинный путь. Сладкое чувство зависимости от Авторитета составляет эмоциональную подоплёку инфантильно-рабского ума.

В литературе по эволюционной этике разгорелась дискуссия о том, являются религии адаптивным механизмом или своего рода "вирусом", поразившим человеческое сознание [Boyer 2008; Norenzayan, Shariff 2008]. Синергетическая модель вносит коррективы в обсуждение этого вопроса. Негэнтропийный механизм религиозных и квазирелигиозных идеологий тысячелетиями выполнял стабилизирующую роль. Но, по закону отсроченной дисфункции, на новом этапе истории он становится контрпродуктивным, а гремучая смесь мистического порыва со смертоносной рациональностью современного оружия грозит взорвать до основания здание цивилизации. Недостаточное осознание угрозы резко повышает опасность планетарного обвала (ср. выше о понятиях "угроза" и "опасность").

В этом - одна из драматических коллизий современной эпохи. Гуманитарное уравновешивание быстро развивающихся технологий настоятельно требует освобождения разума от религиозно-идеологических пут - ибо иначе его носитель обречён, - но без таких пут человек чувствует себя неуютно. Приходится предположить, что в обозримом будущем либо человеческий (постчеловеческий? человеко-машинный?) разум перерастёт инерцию идеологического мировосприятия, либо идеология уничтожит цивилизацию.

Отсюда оценка глобальных перспектив во многом определяется ответами на два вопроса.

Первый: возможны ли в принципе стратегические смыслообразующие мотивы в последовательно светском контексте? Приняв, что в этой Вселенной смыслообразование, в конечном счёте, непременно замыкается на (квази)религиозную установку по логике априорных идей или врождённых гештальтов (а помимо такой установки жизненные смыслы "зависают"), мы не можем избежать печального вывода. А именно, есть некоторый предел технологического развития, достигнув которого, всякая планетная цивилизация саморазрушается, и эволюция на Земле вплотную приблизилась к этому пределу. Тогда превращение интеллекта в космический фактор, допустимое с точки зрения физики, синергетики и эвристики, запрещено законами культурной антропологии и социальной психологии, поскольку возможности внешнего управления превосходят диапазон интеллектуальной саморегуляции. Соответственно, жизнь, культура, разум суть эпифеномены некоторой стадии развития физической Вселенной, которым в принципе не суждено играть в ней какую-либо активную роль, долгосрочные перспективы исчерпывающе описываются натуралистическими сценариями, а "молчание Космоса" получает самое банальное объяснение.

 

Данный вывод соответствует методологии антропного космологического принципа в его так называемом слабом (нетелеологическом) варианте. Если бы хоть одна из фундаментальных констант физического мира немного отличалась от наблюдаемой (например, иным было бы соотношение масс протона и электрона), то белковые молекулы не могли бы образоваться. Предполагается, что из всех вселенных бесконечного Мультиверса только в той (в тех), где константы случайно сочетаются столь счастливым образом, возможно появление наблюдателя.

Мы не знаем, ограничен ли диапазон свободы мышления (воображения) априорными конструктами, заданными, в свою очередь, физическими свойствами Метагалактики, и если да, то в какой мере. Но знаем, что при наблюдаемом векторе универсальной эволюции удельный вес субъективной реальности в совокупной детерминации процессов неуклонно возрастал - об этом свидетельствует огромный массив эмпирических данных эволюционной биологии и исторической экологии. Поэтому сегодня решающим фактором дальнейшего развития событий становится психологическая составляющая. Отсюда и вытекает наше допущение, что при имманентно ограниченном поле смыслообразования дальнейшая эволюция может быть исключена из-за принципиально ограниченной возможности восстановления техно-гуманитарного баланса.

В науке XX века самыми убеждёнными приверженцами Кантовского учения об априорных идеях были некоторые лингвисты (Н. Хомский) и гештальтпсихологи. Есть, однако, основания полагать, что их экспериментальные доказательства построены на недостаточно представительной выборке испытуемых. Это показали ещё в начале 1930-х годов исследования А.Р. Лурия и его учеников в Средней Азии и затем его американских последователей в Африке [Лурия 1974; Коул, Скрибнер 1977]. Выяснилось, что взрослые люди, не получившие европейского образования (в отличие от университетских студентов и преподавателей, с которыми работали гештальтпсихологи), не обнаруживают ни врождённых образов геометрических фигур, ни инстинктивного чувства силлогизма и т.д. Если так, то и предположение об априорной замкнутости стратегического смыслообразования на (квази)религиозные конструкты может оказаться преждевременным: речь идёт лишь о мощной исторической инерции, которая в принципе преодолима. И "совершеннолетие" человечества в грядущем "безрелигиозном мире", предвосхищённое ещё в первой половине XX века немецким священником Д. Бонхёффером [1994], в принципе возможно.

 

При положительном ответе на первый вопрос уместно полагать, что способность освоить стратегические смыслы вне (квази)религиозного контекста и служит условием космического распространения той или иной планетарной цивилизации на данной стадии универсального естественного отбора. А "молчание Космоса" может свидетельствовать о том, что либо ни одна из цивилизаций Метагалактики пока не достигала необходимого уровня развития, либо ни одна из развившихся ранее цивилизаций не выдержала тест на зрелость, т.е. на светское (критическое) смыслообразование. Отсюда второй вопрос: успеет ли Земная цивилизация достигнуть интеллектуального совершеннолетия прежде, чем сползание к пропасти станет необратимым?

Психологическая конкретизация догадки о вселенском естественном отборе состоит в том, что носитель разума, мыслящий себя в привязке к нации, конфессии или классу, не способен стать универсальным и вырасти до космически значимого уровня, и в итоге, по достижении слишком большой инструментальной мощи, он не может избежать самоуничтожения. Универсальность доступна только разуму в высокой степени индивидуальному, а потому космополитическому.

Какие по содержанию смыслообразующие стратегии могли бы сыграть ключевую роль новых мировоззренческих ориентиров - тема большого самостоятельного обсуждения, инициативу какового должны взять на себя философы. Повод же для надежды даёт то обстоятельство, что элементы последовательно светского и критического мировоззрения накапливались в мировой философской мысли на протяжении 2,5 тысяч лет. Они присутствуют в учениях античных и китайских философов у истоков осевого времени, арабских зиндиков X века, гуманистов Возрождения, Прогрессистов и Просветителей Нового времени, материалистов пантеистического направления, агностиков и скептиков и т.д.

Великие мыслители, отвечая на запросы своих эпох, искали основания нравственности, свободной от потусторонних оценок и санкций, опорные линии жизнедеятельности, выводящие за рамки индивидуального существования без апелляции к служению небесным повелителям или коллективному тотему, духовности без мистики и солидарности без конфронтации. Идеи, не оценённые по достоинству большинством современников, теперь становятся по-настоящему востребованными историей, и их "избыточное разнообразие" могло бы составить каркас нового мировоззрения.

Материальным фактором расшатывания религиозно-идеологических установок становится широкое распространение компьютерных сетей с параллельным совершенствованием механизмов и языков представления информации. Под их влиянием линейное ("книжное") мышление сменяется мышлением "мозаичным" и паллиативным, менее склонным к оперированию догмами. Размываются границы государств, конфессий и региональных "цивилизаций": интенсивность индивидуальных контактов всё менее определяется географическим фактором, подобно тому, как в мегаполисе с хорошо налаженной телефонной связью конфигурация контактов слабо зависит от района проживания.

Этот процесс объективно ведёт к сетевой организации мирового сообщества, ограничению разнообразия и отмиранию макрогрупповых (национальных, конфессиональных, классовых) культур, всегда выстроенных в схеме "они - мы". В соответствии с законом иерархических компенсаций, унификация базовых ценностей и норм поведения создаёт предпосылку для растущего разнообразия микрогрупповых культур, построенных на общности актуальных интересов, многократно переплетающихся, а потому по сути своей неконфронтационных и не нуждающихся в идеологической склейке.

Противоречие двух тенденций - реанимация фундаментализма, "религиозный ренессанс", с одной стороны, и глобализация с размыванием макрогрупповых размежеваний, с другой стороны, - составляет лейтмотив нынешнего этапа мировой истории. От того, как оно разрешится, во многом зависит судьба цивилизации на Земле.

Разумеется, сценарий выживания не предвещает идиллий: реалистические сценарии отличаются от утопий тем, что предусматривают цену, которую придется заплатить за успех. Прогресс, как всегда, принесёт с собой нарастающий поток новых глобальных проблем, связанных с очередным крутым витком "удаления от естества", развитием генной инженерии, человеко-машинного интеллекта и т.д. Многомерный конфликт искусственного и естественного может стать стержнем глобальных проблем к середине XXI века, и ближайшие десятилетия ознаменуются необходимостью кардинального переосмысления таких мировоззренческих категорий, как жизнь, смерть и бессмертие, природа, человек и машина, сознание и разум...

 

Литература

Алаев Л.Б. История Востока. М.: РОСМЭН, 2007.

Алаев Л.Б. Смутная теория и спорная практика: о новейших цивилизационных подходах к Востоку и к России // Историческая психология и социология истории, 2008, N2, СС.

Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. М.: Прогресс, 1994.

Воловикова М.И., Ребеко Т.А. Соотношение когнитивного и морального развития // Психология личности в социалистическом обществе. Личность и её жизненный путь. М.: Наука, 1990, СС.81-87.

Гаев Г.И. Христианство и "языческая культура" // Атеистические чтения. Вып.16. 1986, СС.24-35.

Ефремов К. Путешествие по кризисам // Лицейское и гимназическое образование, 2004, N3, СС.5-6, 68-70.

Зверева Г.И. Цивилизационная специфика России: дискурсивный анализ современной "историософии" // Общественные науки и современность, 2003, N4, СС.98-112.

Каневский Л. Каннибализм. М.: Крон-Пресс, 1998.

Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. История развития человеческого интеллекта. Киев: Вища школа, 1985.

Контамин Ф. Война в Средние века. СПб.: Ювента, 2001.

Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. М.: Прогресс, 1977.

Лоренц К. Агрессия (так называемое "зло"). М.: Прогресс-Универс, 1994.

Лурия А.Р. Об историческом развитии познавательных процессов. Экспериментально-психологическое исследование. М.: Наука, 1974.

Мэй Р. Сила и невинность: в поисках истоков насилия. М.: Смысл, 2001.

Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации. Очерки по эволюционно-исторической психологии. М.: УРСС, 2008.

Назаретян А.П. Архетип восставшего покойника как фактор социальной самоорганизации // Вопросы философии, 2002, N11, СС.73-94.

Назаретян А.П. Интеллект во Вселенной: истоки, становление, перспективы. Очерки междисциплинарной теории прогресса. М.: Недра, 1991.

Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. Синергетика - психология - прогнозирование. М.: Мир, 2004.

Насилие и его влияние на здоровье. Доклад о ситуации в мире. Всемирная организация здравоохранения. М.: Весь мир, 2002.

Одергон А. Отель "Война". Психологическая динамика вооружённых конфликтов. М.: Энигма, 2008.

Панов А.Д. Единство социально-биологической эволюции и предел ее ускорения // Историческая психология и социология истории, 2008, N2, СС.25-48.

Панов А.Д. Завершение планетарного цикла эволюции? // Философские науки, 2005, N3-4, СС.42-49, 31-50.

Панов А.Д. Универсальная эволюция и проблема поиска внеземного разума (SETI). М.: ЛКИ, 2007.

Померанц Г.С. Опыт философии солидарности // Вопросы философии, 1991, N3, СС.57-66.

Работнов Н.С. С дровами в XXI век? // Знамя, 1992, N11, СС.195-213.

Рапопорт А. Мир - созревшая идея. Дармштадт: "Дармштадт Блеттер", 1993.

Хайек Ф.А. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма. М.: Новости, 1992.

Шнирельман В. Этногенез и идентичность: националистические мифологии в современной России // Этнографическое обозрение, 2003, N4, СС.3-14.

Boyer P. Religion: Bound to believe? // Nature. 2008. Vol.455. pp.1038-1039.

Kohlberg L. The psychology of moral development. N.Y: Harper & Row, 1981.

Munroe R.L., Hulefeld R., Rogers J.M., Tomeo D.L., Yamazaki S.K. Aggression among children in four cultures // Cross-Cultural Research, 2000, vol. 34, #1, pp.3-25.

Nazaretyan A.P. Fear of the dead as a factor in social self-organization // Journal for the Theory of Social Behaviour, 2005. Vol. 35, #2, pp.155-169.

Norenzayan Ara, Shariff Azim F. The origin and evolution of religious prosociality // Science. 2008. Vol.322. pp.58-62.

Snooks G.D. Why is history getting faster? Measurement and explanation // Философские науки 2005, N4, СС.51-69.

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: