Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки
 
Главная страница
Страницы друзей "Темного леса"
Страница Владимира Мильмана
 
Барышня и иммигрант
Барышня и иммигрант (киносценарий)
Молчаливая Жанна
Смерть наступила....
В синюшном Переделе
Мой друг, бомж
Сон в летнюю ночь об Одессе
Охота на любимого оленя
Манон, по прозвищу "Кроха-дансюз"
 
Пятна тишины
подборка стихов
подборка стихов
подборка стихов
Акафист всему живому на земле
 
Рецензия на фильм "I Wish You Love"

ЧИТАТЕЛЮ/ЗРИТЕЛЮ: Пожалуйста, перед прочтением или просмотром этой пьесы прочитайте приводимые ниже в качестве ВАЖНОГО предисловия строки.

"Молчаливая Жанна" в своей структуре несколько необычна, и необычность эта такого свойства, что она может легко сбить с толку непредупреждённого о ней читателя/зрителя. Дело в том, что два действия, из которых она состоит не имеют между собой ровно никакой сюжетной связи, явной или скрытой. Ни одно из этих двух действий не есть ни сон, ни плод больного воображения никого из героев другого действия; ни один из героев первой части не находится ни в каких родственных, генетических, мистических или иных событийных связях ни с каким героем второй части. Как я уже сказал, никакая формальная или неформальная логика не связывает эти два сюжета на событийном уровне. Между тем, их совместное существование в той последовательности, в какой их предъявляет пьеса, необходимо. Оно одно из авторских средств общения с публикой, которое, как думается автору, всегда в искусстве производится на подсознательном уровне. Поэтому автор расчитывает, что его аудитория решится довериться ему в том, чтобы один к одному, то-есть ничего не домысливая, воспринимать те раздражители, которыми делается попытка всполошить свободную стихию Его чувств.

Стартуя этот процесс сообщаю, что первое действие пьесы в далеком прошлом - начало двадцатого века, период первой мировой войны; а второе - наше время.

Ещё одно замечание для тех, кто эту пьесу не смотрит, а читает. Заметьте, что перед репликами героев иногда указаны их имена, а иногда указано "голос" героя, например "голос Жанны". В этом случае имеется в виду, что реплика подаётся предварительно записанной актёром фонограммой, а не "в живую" со сцены. В этих случаях, если герой на сцене, то актёрская игра предполагается одной пластикой - она полностью заменяет голос.

  С уважением, автор.

 

Молчаливая Жанна
или
Послушное прощание в вечность

(Silent Jeanne
or
An Obedient Farewell Towards Eternity)
Драма в двух действиях, никак сюжетно не связанных

Владимир Мильман
(Vladimir Milman)

Автор этой пьесы, Владимир Мильман, зарезервировал за собой все права на эту пьесу и ее исполнение.

 

Посвящается дорогому мне человеку Жанне
и написано по вдохновению от ее жизни, которая надолго поселилась во мне болью.

(I dedicate this play to dear to me Jeanne.
The whole inspiration of this piece is ignited by her life that had been my pain for a long time.)

 

Действующие лица:

Жанна, 19-ти - 22-ух лет,

Ди, по крайней мере на поколение старше Жанны,

Лу, сверстница Жанны,

Евдокия, мать Жанны,

реплики обозначаемые "женский голос" также принадлежат ей,

а также явные и скрытые голоса многих нужных и ненужных людей: моделей, художников, скульпторов, поэтов, разношерстной актёрской братии, циркачей, мимов и клоунов, журналистов, философов, друзей и подружек, собутыльников, священников разных религий, жён и мужей, любящих и возлюбленных, родственников, дворников, службы охраны порядка, владельцев студий и выставок, дельцов от искусства и просто деловых людей.

Действие первое.
(Жанна: начало 20-го века, Франция.)

На сцене и в зале полная тьма. В темноте незаметно для публики открывается занавес.

Женский голос (окликает)

Жанна? Ты где? Жанна!

Свет медленно заполняет сцену до вполсилы, пока мы не различаем в центре сцены округлые контуры женщины в широкополой шляпе, дополняющей грациозность её силуэта. Голова женщины слегка наклонена и покоится на ладони её правой руки, которую ладонь левой руки уютно поддерживает под локоть. Голубые глаза исподлобья направлены в зал и задумчивы, но такое впечатление, что взгляд её в себя оценивает, - что она есть такое? Или просто эти пытливые глаза силятся рассмотреть все детали мира, который они в себя вмещают. Это Жанна. На ней тёмно-зелёный свитер, сильно оголяющий её мраморно белеющую шею и имеющий короткие рукава, из-под которых, а также из-под длинной полы свитера томится светло-бордовый цвет другой одежды: блузы и длинной юбки начала двадцатого века. Она в шерстяных носках без обуви. Шляпа - тёмная снаружи, но полы её светлые изнутри создают яркий фон спускающимся на спину коричневым крупно-кудрявым волосам.

Грациозность, мягкость и таинственность её фигуры резко контрастируют с убранством помещения - студии, в которой она пребывает. На заднем плане справа сумеречно виднеется окно этой студии. На стене слева от окна беспорядочно висят листы бумаги с набросками большею частью обнажённой женской натуры, но среди всего этого выделяется погрудый портрет девушки в свитере с ненормально удлинённым лицом и огромными карими глазами. Среди рисунков также ровно один набросок вида из окна. Ещё левее, прижимаясь к стене под углом в 45 градусов и торцом вглубь сцены, - топчан приподнятый на 30 градусов так, чтобы зритель мог видеть происходящее на нём (это, конечно, театральная условность). Небольшой столик прижимается вправо напротив и на некотором расстоянии от окна. На нём и по полу валяются вскрытые пустые консервные банки, чёрствые огрызки хлеба, кисти, рисовальные мелки и листы рисовальной бумаги. У самого окна чуть левее столика - мольберт на треноге, спиной ко зрителю. В произвольном месте посреди сцены брошен стул. На нём набросана одежда. Общее ощущение крайней запущенности.

Жанна вздыхает, за поля снимает правой рукой шляпу и с нею опускает правую руку на юбку, а левая её ладонь теперь касается двумя пальцами, указательным и средним, подбородка и, опирая пальцы о подбородок, создаёт дугу в кисти, совершенно не изменив, однако, ничего иного в своей позе. Почти одновременно вдруг налетают голоса её мыслей. Сначала фоном еле слышно какое-то неразборчивое франко-язычное бормотание, затем поверх него...

Голос Лу (весело и громко)

Гляди, вот он! Точно, как ты говорила. Вельвет и шарф вокруг шеи. Красный. Конечно, ты права, я и раньше его видала. У Васильевой. И в Ротонде. Заметный... Ну что-ж ты молчунья молчала? Сел. Ну подойди к нему, чего ты? Смотри, как краснолицая на него уставилась! Сейчас съест. И он на неё уставился. Рисует, точно. Всегда рисует. И пьёт. Весёлый малый, это верно. Подходишь?

Голос Жанны (чисто, незамутненно, со спокойной и тихой уверенностью знания)

Нет, пока. Рано ещё. Придёт время.

Голос Лу

Как хочешь! Высиживай своего любимого! А я сейчас подойду. Он мне нравится, подружка. Смотри, прозеваешь. Иду... Чего глазеешь? Как собака на сене. Он что ли тебя ждёт, не дождётся? С каждой моделью наверное спит. Это на нём написано. Гляди, краснолицая уже к нему прилипла... Как муха на варенье. Ну с этой он только переспит, она нам не соперница. Молчишь? А я прошвырнусь-ка перед ним. Он мне нравится.

Жанна реагирует на всё это позой, мимикой, выражением лица. Проходится по сцене влево-вправо. Лицо её светится. Она нервно играет руками. Останавливается.

Голос Жанны

Слушай, а ты и в самом деле подойди, и я полюбуюсь на вас. Мне интересно, чем ты его возьмёшь и как он отреагирует? Я, быть может, зарисую вас. Маленький этюд. В класс. Подойди!

Голос Лу

По-моему, ты нервничаешь, кроха. Тебе не кажется? Ну да ладно, пойдём отсюда! Не трону я твоего, созревай... Ты всё-таки подружка.

Голос Жанны

С чего ты взяла?

Голос Лу

Что? Не подружка?

Голос Жанны

Что я нервничаю. Ничего ведь подобного!

Голос Лу

Всё подобное! Ты посмотри на свои руки! Они у тебя ходуном ходят. Они всегда так,... когда ты нервничаешь.

Голос Жанны

Они у меня дёргаются, понимаешь, когда я задумала что-то, и энергия во мне не удерживается. Ты меня знаешь не точно. Приблизительно только. Ну пошли! Но я-то тебя знаю абсолютно. Ты с ним потом, без меня, обязательно познакомишься.

Руки Жанны и впрямь не находят себе места.

Что ты делаешь?

Голос Лу (смеётся)

Руки твои сумасшедшие останавливаю (руки Жанны, как по команде, застывают), разве не ясно?

Затемнение.

Когда свет появляется вновь, он застаёт Жанну стоящей рядом со стулом спиной ко зрителю и, пока она снимает свитер и бордовую блузу, то ли высматривающей что-то, то ли просто глядящей в окно. На ней помимо бордовой юбки остаётся светло-голубая почти белая с длинно нависающими рукавами рубашка.

Голос Жанны

Боже, Лу, как хорошо тут! Прохаживаюсь по берегу, по этой золотой россыпи песка, незаметно и плавно уходящей в голубую даль, в блистающее сияние воды. Горизонта не видно - синь просто размягчается в упругую вату неба! Я набрасываю эти переходы на акварели, и они мне уже порядком надоели, подружка. Жак говорит, что они замечательно экспрессивные, но ты раскритикуешь их в пух и прах. В них ничего нет современного. Одна скучная пастель и гармония. Хочется чего-то крупного и размашистого...

Вдруг резко разворачивается в зал, глаза её неожиданно горят яростью.

Так ты говоришь, что он весел, любезен и преследует тебя? Неужели ты ему ещё не позировала? (Стихает и успокаивается также резко. Снова разворачивается к окну.) Прости, подружка, погода меняется, что-то мне нездоровится. Головные боли преследуют. (Медленно снова разворачивается ко зрителю.) Тоскую... по Парижу... и не ревную, а завидую тебе. Так говоришь - он обо мне расспрашивал? Что же он спрашивал и что же ты ему обо мне наговорила? Напиши. Как ты могла не написать мне подробно об этом? Я не ревную, он всё равно мой будет, нам этого никак не избежать, но завидую. Полдень, но я пойду спать - может головную боль присплю. Как мертвенно тихо здесь в полдень. Жди меня в Париж через неделю. (Вдруг по детски-ребячески.) Я убедила маму, что у меня головная боль от этой погоды. (Возвращаясь к обычному тону.) Впрочем, это правда. (После паузы.) Я сшила себе подобие мексиканского пончо со скуки. Шить там нечего, но вот материал было трудно найти. Мама говорит - я дурью маюсь. А что ты шъёшь?

Затемнение.

Появляясь вновь, свет застаёт Жанну покрытой подобием мексиканского пончо, стоящей лицом в зал и слегка расставив руки, как бы рассматривающей себя в зеркало. Пончо большое и покрывает её всю до самых щиколоток, а на ногах у неё большие неуклюжие с отвисающими бортами незашнурованной шнуровки ботинки. Она любуется своим "мексиканским" видом, когда вступает голос Лу.

Голос Лу

Ну что, ты готова? Ой, вот это да? Ты что на зимовку в горы собралась?

Голос Жанны (она спокойно уверена в себе)

А мне нравится! Что-то в этом есть. Таинственное. А главное - ты почти точно угадала. Они этим на ночь укрываются, на ночлег в пустыне, где их ночь застала. Напоят лошадей, пончо укроются и спят - холмики на просторе. Значит рисунок мой точный. Я так и пойду.

Голос Лу

Как знаешь. Может ты и права - тебя по твоим странным затеям все и замечают. В этом твой шик. Если от них отступишься - тебя не признает никто. Но поспеши - их целая орава внизу ждет.

Голос Жанны (встревоженно и не очень довольно)

Кто? Ты же говорила - один Габриэль с тобой?

Голос Лу (насмешливо)

Не боись! Только один итальянец там и есть, Габриэль, остальные все русские: Аня, Леня и еще несколько. Русские любят маскарады.

Голос Жанны (нервно рассеяно)

Кто же их не любит? Мама говорит - это грех веселиться в войну. Мы с ней каждую ночь об Андрее молимся. Как он там? Страшно об этом думать...

Слева, говоря на ходу, входит Ди. Разговаривая же, он с любопытством осматривается, но его внимание более всего на Жанне. Жанна слегка сжимается от неожиданности и от его взгляда: она прижимает к себе руки и слегка приседает; тем самым какое-то мгновение напоминает пантеру, которая готовится к прыжку. Он же к концу своей речи уже смотрит только на неё - открыто и весело.

Ди

Ему это не поможет. Он всё равно там в траншее, а вы тут в уюте, разве не верно? Я знаю Андрея, вашего брата. Он тихий, он выживет. Он из тех, кто выживает. Ги не выживет. Поэты и гении существа хрупкие и неуклюжие - они не выживают. Их отовсюду видно, а значит их и пуля, и штык легко находят. Гений - очень приметная и соблазнительная цель. Как вы думаете? (Не давая ей ответить.) Вам очень это идет. Вы в нём этакая уютно-зачарованная принцесса.

Голос Жанны

А вы разыскиваете принцесс? Уютных или всё-таки зачарованных? (Немного конфузится замечая вдруг свои незашнурованные ботинки.) Мне Лу сказала, что там целая орава русских, но только один итальянец, Габи. Снова соврала по рассеянности?

Поглядывает на свои ботинки, но не решается шнуровать их под взглядом Ди. Ди замечает это, галантно отступает и отворачивается, как бы вновь осматривая помещение. Когда он отступает, в глубине недалеко от окна обнаруживается Лу. В руке у неё маскарадная маска. Иронически ухмыляется Жанне, теперь аккуратно шнурующей ботинки, затем переводит взгляд на Ди.

Лу (с удовольствием наблюдая Ди)

Нет, от моей подружки с ума можно сойти! Верно, Ди? (Это относилось к шнуровке, но Лу передумывает, заминается и скрывается за другой темой.) К-хм... Она только кимоно ещё не испробовала. Ей Фуджи предлагал, но она решила, что недозрела. Знаешь, Ди, Жанна во всём любит созреть. У неё натура очень обстоятельная. Но когда созреет, тогда держись!

Ди

Зато ты, Лу, всегда палишь сразу из всех орудий. Но по-моему в вас, Жанна, тихонько свернувшись клубком сидит вполне зрелая и мощная сила. Вы только ждёте дать ей потянуться и расправить занемевшие члены. Ну как, прав я? Впрочем, если мне будет позволено, я бы сначала извинился за моё неожиданное вторжение.

Жанна уже зашнуровала ботинки и, распрямившись, как и Лу, любуется Ди.

Голос Жанны (говорит спокойно и ведёт себя с достоинством; интереса к Ди не скрывает)

Вы можете повернуться, я и сама не знаю, что это на меня нашло. Наверное во мне католическое воспитание взыграло. Вы о неожиданном вторжении не беспокойтесь, я рада, что вы тут. Правда. Я хотела, чтобы вы были тут. Мне только надо свыкнуться с вашим присутствием, поглядеть, что ли, на вас вблизи.

Ди (теперь развернувшись к ней)

Моё неожиданное вторжение неизвинительно, но вы не ругайте Лу, она тут ни при чем. Я сам эту лёгкую хитрость предложил. Лу много о вас говорит. Она в вас влюблена, она считает свою подругу особенной личностью, а, поскольку я и мои друзья давно вами заинтригованы, нам странно, что вы до сих пор не среди нас. Вы те же места посещаете, тем же занимаетесь - давайте с сегодняшнего карнавала будем одной компанией, а? Это ведь только естественное воссоединение, тем более, что вы с большинством из нас и так знакомы.

Вдруг поворачивает голову набок и рассматривает её как-то по особому - может быть просто, как художник, но похоже, что в его рассматривании есть что-то большее. Встряхивается.

У меня ощущение такое, что мы с вами всегда были знакомы, Жанна. Откуда оно? Может я забыл просто, что мы давно и близко знакомы, теперь вспомнил, вот и радуюсь?

Лу (с долей ревнивости)

Ого-го-го!

Теперь Жанна глядит на него, как и он, слегка повернув голову набок.

Голос Жанны (не ясно - она говорит всеръёз или шутит)

Мы знакомы давно. Давно и близко. Просто каждый из нас пока гулял свободно, зная, что нам от встречи всё равно не уйти...

Голос Лу

Ну ты даёшь, подружка, не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся!

Жанна и Ди глядят друг на друга, не замечая Лу. Свет уводится.

Слышен смех Жанны, затем его покрывает смех Ди. Когда свет возвращается, Жанна сидит на торце топчана, а Ди со спины обнимает её за плечи. Жанна одета также, как в начале пъесы, но без шляпы и в ботинках. Ди раскачивает Жанну, но теперь он смеётся один.

Голос Ди

Так чего же ты перепугался, орешек?

Голос Жанны (сама Жанна вяло улыбается)

Вдруг сообразила, что пальма высокая - будет больно орешку падать.

Голос Ди

Нет, ты молочко боишься пролить.

Голос Жанны (с лица Жанны уже сошла улыбка)

Когда орех разбился, ему уже нет дела до пролитого молока.

Голос Ди

Ну, а если серъёзно: что тебя так перепугало? Ты что никогда раньше не кружилась на карусели?

Голос Жанны

Редко, но не в том дело...

Голос Ди

А в чём?

Голос Жанны

Поймёшь ли ты? Тебе всё легко и весело. (Пауза.) У тебя никогда не было такого ощущения, что тебя поймали, и тебе не вырваться?

Голос Ди (торжествующе)

Правильно! Вот этого и я ждал. Нет, не было и не будет. И у тебя не будет. Потому что мы с тобой вместе.

Голос Жанны (тихо)

Правда?

Голос Ди

Забыла? "Мы просто гуляли на свободе до поры до времени"

Голос Жанны

Значит всё-таки больше не на свободе?

Голос Ди (несколько раздражённо)

Не цепляйся к словам! Тут дело в чувстве. Мы больше не сами по себе - вот что, но мы всё равно на свободе. Куда хотим, туда и идём.

Голос Жанны (пока Жанна разворачивается и смотрит ему в глаза)

Я знаю. Ты ведь мои слова цитируешь.

Она глядит ему в глаза несколько секунд, затем вдруг наклоняется и начинает расшнуровывать ботинки. Чуть расшнуровав, опирается руками о край топчана и скидывает ботинки ступня о ступню. Он лишь наблюдал за ней, а теперь разворачивает к себе и осторожно берёт в ладони её лицо. Затем боком опускается на топчан и, глядя ей в глаза, увлекает Жанну на топчан тоже боком. На некоторое время они застывают так, а затем она приподымается на локоть и руки накрест начинает снимать свитер. Затемнение.

Когда свет появляется вновь, Жанна, свернувшись и опершись на локоть левой руки, полулежит на топчане лицом в какой-то степени вдоль сцены, но большей частью к зрителю. На ней светло-голубая, почти белая блуза без рукавов, спадающая, оголяя, с одного плеча, и она по пояс прикрыта светлым покрывалом. Светящиеся глаза широко раскрыты и наполнены смесью радостного удовлетворения и любопытства, а присущая ей всегда таинственность теперь вжалась в природную грацию её членов: рук, головы, верхней неприкрытой части тела. В ней весёлое и страшное чувство, то ли свершившегося, то ли ещё совершающегося посвящения. Её наполненный спокойной уверенной любви взгляд как-бы исподлобья направлен на Ди, сидящего вдоль задника сцены напротив неё у окна, спиной наполовину к нему. Перед Ди задником ко зрителю мольберт, и Ди увлечённо рисует-набрасывает фигуру Жанны. Он в серой свободно свисающей рубашке с широко распахнутым воротом. Влюблённость, но и свободная спокойная сила в его вдохновении - в нём он чрезвычайно красив, невозможно ему такому не подчиниться.

Ди (обращаясь к себе, но говоря только о ней, потому что он весь в ней сейчас)

Да, именно так... Одним скульптурным целым, а шея врастает в плечевую ложб... нет, она вырастает из неё, отдельным женственным целым. Как цветок для будущего плода распускается на ней... на нём, на белом скульптурно высеченном утёсе этой рубахи. Плод - это голова с этими необыкновенно спускающимися волосами. Это наклон её вот такой, пугающий тем, что почти невидный. Это всё сильно, очень сильно должно быть... Иначе не надо и начинать, можно печь им запалить сразу... В женщине огромная сила сидит, в некоторых такая, что её невозможно не одолеть - иначе погибнешь в ней. Глаза... вот смотри, они у тебя голубые, совсем светлые, но кто же их увидит такими - только дурак или слепой, наполненный суетой проходимец бесцветный, и рот его набит капустой, понимаешь?.. они видеть ничего не могут. В твоих глазах такая сила, которую только коричневым, почти чёрным передать можно - или вообще не передавать, тогда это скрыто и читается голубым размытым подтекстом... Понимаешь?

В процессе его речи Жанна как-то автоматически подаётся вперёд и теперь опирается на распрямлённую руку, а глаза её наполняются слезами и улыбка с них сходит. Она очень серъёзно воспринимает то, что он говорит, и это наполняет её тоской что ли, или может желанием рисовать.

Видишь, как ты подалась вперед? Твоя сила заговорила и запросилась наружу... Я давно этот эффект знаю и потому никогда с моделями не разговариваю, пока их рисую. Но ты не модель. С тобой всегда страшно и потому покойно. Мне всегда хочется коснуться тебя и потому всегда хочется рисовать.

Он вдруг откидывает карандаш, бросает прощальный взгляд на свой рисунок, затем вскакивает и, потирая руки, прохаживается по сцене. Она сопровождает его внимательным и влюблённым взглядом. Теперь этот взгляд спокоен и обычная его сила вернулась к нему.

Голос Жанны

Ты больше не хочешь рисовать? Окончил? Мне очень хочется посмотреть, но я пока посижу. А ты мои рисунки видел? Я несколько зарисовок сделала - они там в моей папке. Под столом.

Он возвращается к столу, но не сразу наклоняется за папкой - бросает ещё один взгляд - трудно расстаться с ещё теплеющим в душе рисунком. Прислонённой к ножке стола подбирает небольшую папку и раскрывает тут же у стола. Она наблюдает выжидательно. Приподымает подбородок в смысле "Ну?"

Ди (качает головой, рассматривая)

Это не сегодня... Тут обнажённые женские модели. Я не знал, что ты этим занимаешься... Интересно... Интересно, Жанна, зачем женщины этим занимаются? Что они за этим чувствуют? Очень ведь похоже на мои рисунки, но совершенно другие. Ты ведь не обидишься? Очень женские... Будто ты себя предлагаешь... Ты же понимаешь, что я хочу сказать? Будто ко мне пришла... Очень сильно и по-женски... я так сделать не могу. (Берёт один лист и с ним направляется к ней. Садится на топчан ниже и рядом, лицом к ней, спиной ко зрителю, но смотрит только на рисунок.) Линия сильная по-женски - не я её хочу, а она меня хочет, просится. Я когда её пишу, её вижу, с нею борюсь, а ты в ней видишь и пишешь себя, и борешься со мной - в меня борешься, по-женски меня в себя вбирая, спокойно сильно и тихо, как твои глаза, как ты сама...

Теперь отнёс правую руку с рисунком назад и отпустил, так что рисунок полетел поплыл спокойно на пол. Теперь они глядят друг другу в глаза, тихо недвижно, как зачарованные. И впрямь необыкновенная вбирающая сила в её выжидательном, казалось-бы подчинённом взгляде.

Пытаюсь понять Жанна и не могу, что за воздух смертоносно-сладкий вокруг тебя носится. Тишину твою хочется - не возможно не ласкать.

Подносит правую руку к её волосам и слегка отодвигает их назад. Странно, но затем подхватывает пальцами и, приподняв, возвращает на оголённое плечо спавшую с него блузу. Но затем тянется к Жанне, оказывается над ней, и, пока покрывает её собой, свет на сцене плавно гаснет.

Свет возвращается, и Жанна - в некоей эксцентричной лёгкой и светлой одежде; такая только ей одной могла подойти. Она прохаживается по сцене спокойно, легко и счастливо, в то время, как Лу стоит в центре сцены и наблюдает за ней взглядом, сопровождает поворотом головы. В глазах у Лу совмещаются сожаление, обожание-восхищение и насмешка.

Лу

И где ты только подбираешь такие стили одежды и расцветки? Никому ведь не подошли бы, а тебе идут! Я бы ни за что не одела, надо мной бы в этом смеялись, а в тебя влюбляются! Чудеса!

Жанна на этих её словах останавливается и вперяет взгляд в подружку.

Ну что ты на меня воззрилась, как американец на Сакре Кёр? Что, не правда? Фуджи в твои глазёнки заглядывает и молится перед ними, будто перед ним сама Фудзи-яма удобненько так разлеглась. Не будь его соперником Ди, на которого он почти также молится, - сделал бы ему харакири своим кривым японским мечом... Знаю, не спеши меня учить, харакири процедура не только торжественно-почётная, это ещё и самоубийство. Но согласись - это слово для убийства совершённого японцем также напрашивается, как и эта дурацкая одежда на туманы вашей царственной фигуры, мадам!

Всё, что она говорит, сопровождается реакциями Жанны, а фоном звучит неразборчивая французская речь женским голосом и смех двух подружек. Жанна останавливается, устанавливает руки в боки, глядит на неё по обыкновению склонив голову набок, улыбается, посмеивается, обходит подружку с одной стороны, с другой.

Ну что, скажешь я не права? Вся их орава засматривалась на тебя, как мышки на сыр, и каждый в своей нищей гениальной головке взвешивал, примеривал, рассматривал, мучительно решал и не решался разрешить этот мучительный вопрос... ну да, Жанна, сама понимаешь, этот мучительный вопрос: а настолько ли велико его духовное королевство, чтобы поднести его к вашим ногам, мадам принцесса царства теней, таинственная Турандот со взглядом вечно занавешенным вуалью. Стасик сразу определил, что ты далеко пойдёшь, ну а Лёня, ну что Лёня, Лёня ясно, во всей своей романтике, присущей только еврею российского происхождения, так разогнался, что и по сейчас не может остановить потока од твоей необыкновенно-возвышенной душе. Ну что ты глазеешь на меня, киска, ну разве хоть слово из этого не правда?

Жанна к этому времени оказалась за и несколько сбоку от Лу у самого задника сцены и со смешанной полувесёлой-полугрустной задумчивостью глядит в её направлении, но не очень ясно, на Лу или сквозь неё. Во всяком случае, в её голове очевидно собственный поток всевозможных мыслей.

Но Ди пришёл к тебе, его ожидавшей с пеленок, как настоящим принцессам и полагается, и захватил это всё, и царствует в нём полноправным хозяином... Он, конечно, завидный принц, но скажи честно, разве тебе это нравится? Разве нормальной женщине, нет, женщине с натурой такой независимо-царственной, как твоя, это может нравиться? (Следует выжидательная пауза, но на Жанне то же зачарованное собственным мирозданием выражение. Присутствовавшее уже в предыдущей фразе у Лу раздражение ещё более усиливается.) Он тебя захватил всю и хозяйничает не хуже немцев за Одером - тебе что, всё равно? (Та же реакция.) Где ты подружка, ау? Нет, ты лучше скажи мне, где он? Мы уже добрый час тут его дожидаемся, ты мне скажи, где он, если он так о тебе заботится? Ну, знаешь что, тогда я тебе скажу, если ты не знаешь , где он! (С долго таившейся и вдруг прорвавшейся яростью.) В постели со своей очередной моделью! Решает там свои живописные проблемы! (Лёгкий поворот головы Жанны в её сторону. В глазах у Жанны мучительная укоризна и твёрдая упрямая решённость.) Не веришь? Ну так я тебе ещё скажу. Тогда, когда мы Вацлава собирали в дорогу, когда ему на сборный пункт надо было вот-вот идти, я вся была в нём, а он во мне, твой Ди заявился вдруг... Удивительно до чего он может ничего вокруг себя не видеть - истинный принц, и мне при Вацлаве заявил, что столик в кафе нас, его и меня, ждёт, и, что если в кафе я в такую ночь сидеть не хочу, то в Тюильри нас с ним ожидает целая вселенная, нам одним и принадлежащая, а? Каково? Какой слог, подружка! Оцени! Ты в это время сидела и ждала его среди ваших консервных банок. Что, дождалась? Пришёл он в ту ночь домой? Ну что, проснулась от спячки, молчунья? (Она добилась своего. На какое-то мгновение. Жанна глядит на неё ладонями упираясь в задник сцены, вроде как что бы не упасть, а в огромных глазах - мгновенное страдание. Но это стало заволакиваться тут же, и поверх всё ещё видимого страдания - снова это уверенное упрямое знание в вечность. И кажется, что она вдруг всё-таки заговорила.)

Голос Жанны

Я не приковала его к своей постели, Лу. Он свободная и гордая птица. Ему нельзя иначе. Неужели мне держать его в клетке? Разве ты не видишь, какой в нём талант? Модели? Что модели? Я сама оставляю их одних. Он не любит, когда ему мешают. Он пишет с одного мгновения, как и я. Потом он уже писать не может. Ну и что, если ему переспать с ней нужно после этого? Ему нужно напряжение снять. Знаешь, сколько эти полчаса вдохновения у мольберта сил забирают. Как они сжирают всю тебя, всю твою натуру - утопиться хочется, что же мне пожелать ему идти топиться? Он выплеснет всё, что накипело, и снова идёт ко мне... И счастливее нас нет тогда... Ты не видела его глаз, когда он смотрит на меня тогда - ты не можешь знать... Я вся сияю и горю тогда, я может без этого и жить бы не смогла, мне-б без этого камень на шею и утопиться в проруби. Я вбираю его в себя, как океан вбирает в себя солнце, и ночная мгла покрывает нас, темень вбирает в себя всё это невместимое богатство, и мы смеёмся в эту тьму. Знаешь, как страшно и весело нам смеяться во тьму? Ни я, ни он без этого не проживём теперь, когда мы это испробовали вдвоём. Ты не знаешь что это, Лу, оттого ты и бесишься, мой любимый бесёнок. Не бойся за меня, мне хорошо с ним, мне с ним так хорошо, как хорошо на земле не бывает - мне даже страшно немного. Да нет, не страшно, а немного тревожно, мол куда все это катится, кто его знает? А того, что он переспит с кем-то, мне не страшно, всё это такая пустая мелочь на самом-то деле, такая, знаешь, пустотелая ерунда! (Запнулась вдруг.) Вот если ты с ним переспишь - это не будет ерунда... (Глядит на Лу пытливо.) Ведь ты же Вацлава провожала, ты же не была с ним в ту ночь?

Лу молчит. Жанна глядит на неё с нарастающей нервностью. Не хочет более говорить, но пересиливает себя и продолжает.

Не ты ведь, Лу? Ты говори. Об этом нельзя молчать. (Почти кричит.) Ты?! (Глаза её горят мукой.)

Лу (потерянная кричит-плачет в ответ)

Я не спала с ним, Жанна-Жанночка, я клянусь тебе! Мы гуляли всю ночь! Невозможно перед ним устоять, Жанночка, ты же знаешь! Я проводила Вацлава и к нему, в Ротонду! Как магнит, нет, словно шнуром обвязал мне талию и перетянул через ночь к себе, через весь этот проклятый город... (Опять переходит на крик.) Но я не спала с ним, Жанночка, я клянусь, я клянусь тебе мамочкой, Вацлавом, Мадонной - (уже совсем истошно) Я НЕ СПАЛА С НИМ! Веришь? Я не могла переступить через тебя проклятую, не могла! Я хотела, грешница, я хотела, но не могла! (Вдруг резко успокаиваясь.) Мы гуляли через ночь, через Париж, через волшебство этого ночного города, через сады, мы говорили, не переставая, это так чудесно было, мне никогда больше ничего чудеснее в моей жизни не испытать (вдруг опять прерывается в истерику), но, Боже, как я счастлива, что мне не переступить было через тебя - пусть, пусть он тебе достаётся в ваши сумасшедшие ночи (начинает плакать), смейтесь, смейтесь во мрак пара сумасшедших кудесников, я боюсь вас с вашей сумасшедшей силой, как я хочу сторониться вас, освободиться вас и не могу, не могу...

Рыдает в голос, как простоволосая баба. Жанна не очень уверенно подходит к ней, но перебарывает себя, свою пока единственную ревность, и обнимает подругу; очень тепло и просто обнимает, женщина женщину, подруга подругу закадычную, гладит, прижимает к себе её голову, к груди, как только делают с близким человеком, целует в волосы.

Голос Жанны

Успокойся, успокойся подружка! Так уж получилось. Ты замужем. У тебя муж на войне. Тебе его ждать надо. Иначе грех, большой грех. Это хорошо, что у тебя с ним ничего не было, что ничего не могло быть, что я на дороге у твоего греха стала. Ты успокоишься, и жизнь твоя будет тихая и прекрасная, и чистая, как вода стремительной горной речки...

Вдруг Лу яростно вскидывает голову и грубо, резко отбрасывает подругу, Жанну. Свет с этим резко уводится, но не раньше, чем зрителю успевает врезаться в память изумлённое белое лицо Жанны, глядящее в упор в зал.

Нарастая, свет проявляет на стульчике у стола полноватую, но не толстую, а вполне благопристойную фигуру женщины сорока пяти лет. Её шляпа за неимением иного места сиротливо приютилась на самом краешке стола. Дама прилично одета и ведёт себя с достоинством, но вовсе не презрительно. Это Евдокия, мать Жанны. Сама Жанна пригорюнилась на краешке топчана.

Голос Жанны

Это конечно не квартира в полном смысле слова, мама. Это студия. Художнику, мама, нужна студия, ему же надо где-то работать. Вы же с папой понимаете, что сапожнику нужна сапожная мастерская. (Евдокия с недоумением смотрит на дочь.) Ну, конечно, вы скажете - у сапожника есть дом, он не живет в своей мастерской с женой... (Тут же запнулась, потупила взор, но затем снова решительно возвела его на мать.) Это бессмысленно обсуждать, мама, я не могу переехать к вам... к нам. Я теперь тут живу. Это моё место. (Мать неодобрительно осматривает, видимо уже не в первый раз, "место". Очередной раз взгляд её, скользнув по старым консервным банкам на столе, поспешно и брезгливо уводит со стола возлежавшую на нём руку. Реакцией на это взгляд Жанны вновь упирается в пол. Ей сейчас неуютно и стыдно.) Он просит меня не убирать. Он говорит - это прерогатива его мамы, наводить уют в доме. В её отсутствии, он говорит, - он может поддерживать некоторый порядок сам... Но он забывает. У него не хватает времени. Он много работает. (Вновь Евдокия с неодобрительным недоумением смотрит на дочь.) Это работа, мама, быть художником это большая работа... Это забирает много напряжения и сил. Понимаете, я переживаю за него. (Взгляд Евдокии перебирается с дочери на стену, продолжающую окно, и следующую за ней стену - левая кулиса. Там висят наброски живописи. "Наглядевшись" на расстоянии и не видя необходимости подойти ближе, вздыхает.) Часть из них - мои (произнесено не без гордости). У нас схожие стилистики - ему нравится, что я делаю (с тем же несомненным удовлетворением), но его работы несравнимо взрослее - он мастер! ("М-гм" - неодобрительно звучит со стороны Евдокии.) Я знаю, вам трудно понять это, но живопись сейчас нужна иная, чем во времена средневековья, когда создавалось то, что расписывает сейчас наши храмы...

Евдокия неожиданно и резко встаёт.

Евдокия (мягкость её голоса противоречит резкости, с которой она встала, но твердая уверенность, с которой она говорит, - в несомненном резонансе)

Ладно, Жанна! Я всё это слышала и раньше и не это пришла обсуждать. Я вообще с ним пришла говорить, а не с тобой. Нет, ты не обижайся, доченька, я не имела в виду тебя обидеть, я просто с ним должна поговорить - нам есть о чём. Но я понимаю, я пришла раньше времени и застала тебя врасплох. Тебе не нужно оправдываться. Правда, не стану тебя обманывать, мне хотелось поглядеть, как ты живешь... Поглядела... Смотреть особо не на что, но я другого и не ожидала. Мне Андрюша о нём рассказал - такие картины в салон не берут. И правильно делают. Они - разврат. (Каждая производит характерный жест. Жанна - "но, мама!", Евдокия - "не надо!".) Но дело не в том. Важнее иное. Я с ним хочу об ином переговорить. Теперь, пожалуй, ему уже время, не правда ли?

Взглядом механически обводит помещение в поиске часов, но, не найдя их нигде и осознав тщетность поиска, вздыхает и снова присаживается на стул. Жанна тоже вздыхает и, немного поерзав на своей кушетке, снова затихает, уставившись грустным взглядом то ли в пол, то ли в пространство студии перед собой. В это время откуда-то слева раздаётся характерный гулкий звук шагов по металлической лестнице. Жанна мгновенно вздрагивает, лицо её освещается необыкновенной радостью, а тело выпрямляется на кушетке, как струна. Напрягается и её мать. Лица обеих, как по команде, направляются в левую часть сцены. В своих вельветовой куртке и красном шарфе весело и непринуждённо входит Ди. Жанну необдуманным порывом, как ветром, сдувает к нему, и он таким же порывом ловит-обнимает её. Теперь она прижалась к нему слева, а он остальной частью своего тела делает несколько смешно выглядящий в таком положении, но сколько возможно почтительный поклон в сторону Евдокии. Евдокия, неодобрительно покачивавшая головой пока пара обнималась, принимает поклон Ди с натянутой, как перчатка на руку, вежливостью. Даже привстаёт со стула.

Ди (с открытой весёлой приветливостью)

Мадам Хюверн, я полагаю? Поверьте, я очень рад видеть вас в наших скромных владениях. Они не притязательны, но нам весело тут, Жанне и мне. Вы присаживайтесь. Вы должно быть устали поднимаясь по этим высоким пролетам. Даже я несколько запыхиваюсь, взбираясь по ним. Зато вид из окна настолько живописный, что даже напоминает человеческое лицо, вы не находите? (Глядит в сторону окна.) Нет, правда, в нём есть что-то человеческое. Жанна уже делала попытку зарисовать его. Очень не плохую попытку. Только всё-таки людей рисовать лучше. Правильнее. Вы не находите? Я только что писал одну даму, модель, у моего польского друга и моего дилера. Вот отмыл краску и поспешил к вам, как договорились. Не хотел опоздать. Так вот, люди, иногда, в свою очередь не вполне выглядят по человечески, но это все равно правильнее - в людях искать наш мир, чем наоборот. Эта модель со своей большой грудью, да всей своей слегка раздутой доброй наготой, не казалась вовсе человеческой, а было в ней что-то доброе, простое, коровье, что в людях не часто бывает. Даже лицо её, всё спокойно заранее простившее, напоминало ленивую и добрую корову. Что удивительно, у неё глаза были настолько к месту, что я эти глаза, конечно, нарисовал, и они органично слились со всей её доброй коровьей наготой. Вы не подумайте, что не красивая женщина - просто она рождена питать своими сосцами, кормить, понимаете? А главное она знает и ищет этого. Давно я такого сорта гармонии в людях не наблюдал.

Евдокия (её всю покорёжило от этой речи, и вместо того, чтобы сидеть, она теперь окончательно встает; опирается рукой о стол, но всё же по словам Ди на мгновение механически глядит в окно)

Да, я тоже рада с вами познакомиться не за глаза. Мой сын рассказывал о вас. Теперь он, вы наверное знаете, (произносит со значением и с подтекстом упрёка) там, в окопах, воюет, защищает Францию от протестантских варваров, защищает нас с вами и нашу с вами веру. Как любой честный француз, конечно. Я, как мать, боюсь за него и молюсь каждый день, но должна признаться, что сейчас я более боюсь за мою дочь. Не думаете ли вы, господин Ди, что она сейчас, нет, я поправлюсь, что душа её, моей дочери, сейчас находится в большей опасности, чем жизнь моего Андрюши, там, в траншее?

Ди преображается. Его природная мягкость движений теперь напоминает кошачью. Он за плечи ласково отодвигает от себя Жанну, садит её на топчан и теперь уделяет всё своё, ставшее едким, внимание Евдокии. Жанна съёживается на топчане.

Ди (с подозрительно медовой любезностью)

Я слушаю вас, госпожа Хюверн, я весь внимание. Вас что-то беспокоит конкретно? Давайте поговорим, как на исповеди. Вы ведь за этим пришли, верно я понимаю? Так откройтесь мне, и мы вместе попытаемся спасти страдающую душу Жанны. Жанна, твоя душа ведь страдает? Как ты думаешь?

Он не глядит на Жанну, но всё тело Жанны оживает. Её-то душа вся тянется к нему, всё её тело, и в особенности лицо, её глаза, выражают это, но в них сейчас явственное страдание за него и за Евдокию, за них обоих: двух столь по разному ею любимых людей. От ребёнка, от дочери, её путь превращения в любимую и любящую женщину необратимо мучителен и тяжёл - в особенности оттого, что ни один из них двоих не делает попытки это понять.

Не уверен, впрочем, мадам Хюверн, что мадемуазель Хюверн вас вполне понимает. Я ведь тоже могу вас не вполне правильно понимать. Лучше бы объясниться. Как вы полагаете?

Евдокия

Что же тут объяснять, я право не знаю! Как Жанна живёт у вас, как кто? Будучи итальянцем, вы, как никто иной, должны бы понимать меня. Жанна заблудилась, вы, если жалеете её, помогите ей найти путь. У меня душа болит видя мою дочь в таком положении. Вы же понимаете, что она не модель какая-нибудь? Как кто она живёт у вас? Среди чего она живёт у вас? Женщины, женщины вокруг, они, страшно произнести, раздеваются перед вами - срам повсюду. Разве моя дочь должна жить в этом? Вот вы говорите, побеседуем "как на исповеди". А вы спросите у неё, когда она в последний раз была там, на исповеди? Когда заходила встать перед Богом? Когда в последний раз обращалась к нему, к Богу? И вы, вы, итальянец, как никто иной должны знать, о чём я говорю. Но главное, что мучительно гложет мой материнский ум: Жанна не должна оставаться у вас, у постороннего мужчины, она должна вернуться домой - немедля. Ужас, внутренний холод, оцепенение охватывают меня, когда я спрашиваю вас об этом, но мысли мои тем более возвращаются к одному и тому же. Как кто она живет у вас? Моя девочка? Кто она с вами? Вы-то сами решитесь мне, матери, перед ней, перед дочерью это сказать? Кто она тут, среди этого беспощадного холодного срама?

У Жанны, сидящей на кушетке, отнялся язык. Склонив голову, расширив глаза, она сидит, распятая мукой. Всё не то, всё не то.

Ди

Что же ты молчишь, Жанна, ты бы сказала своей матери мучаю я тебя или нет? Вы, мадам, потрудились хоть раз заглянуть своей малютке в душу, ту душу, от имени которой вы полагаете, что делаете попытку говорить? Приходило ли вам на ум, что вы мучаете эту душу? И я вас не вполне понимаю, вы о сраме говорите; вы меня простите за нескромность, мадам, но вы не называете ли срамом тот процесс, посредством которого вы произвели на свет Жанну? Мне всегда казалось, что священность этого процесса освящена самой природой. О чём же ваша материнская мука в настоящий момент? Чем ваша материнская забота обременена?

Евдокия (всплёскивает руками, взвизгивает)

Мосье! Что вы позволяете себе? Как вы разговариваете со мной? Я не нахожу слов, я не знаю как и реагировать на это? (Берёт себя в руки. Доверительно.) Я понимаю, я затронула ряд болезненных для вас вопросов, вопросов мучающих вашу совесть. Вам не на что содержать её, вам не на что содержать себя. Вам хочется понять красоту, это свойственно чутким душам. Жанна такая же. А вы ещё и итальянец, вы, можно сказать, родом из красоты, красота Божьего творения окружала вас с детства, и вы с детства надеетесь получить от неё ответы на мучающие вас вопросы. Вы ищете, вы всё ещё ищете эти ответы, и вам кажется, что вы находите их среди этого... в том, что вы делаете. В этом вы ещё не остепенились, и потому у вас нет средств. Вы живёте... (заминается, не находя подходящих слов, и, наконец, просто разводит руками и указывает на беспорядок вокруг) вот так! И я это понимаю! Мне не важно это сейчас. Вы скажите мне просто, забыв всё, что мы наговорили друг другу сгоряча - любите ли вы мою дочь?

Это сказано очень просто, искренне и неожиданно и своей неожиданностью сбивает с толку Ди. Он и отвечает столь же просто.

Ди

Мы с Жанной неотделимы друг от друга. Нас прибивает друг к другу жизненным ветром, как волну и лодку прибивает к берегу. Если вы это имеете в виду, то, да, я люблю её, вашу дочь, и она меня. Я не знаю достаточно ли этого вам...

Евдокия

Пока да, мосье, благодарю вас! Тогда вы должны знать, что хорошо ей. Отошлите её домой, устройте как-то свою жизнь и приходите просить руки Жанны у её родителей и перед распятием Божьим. И я буду знать, что я могу покойно доверить её вам.

Ди (гордая насмешливость мгновенно вернулась к нему)

Отослать Жанну не в моих силах, мадам. Во первых, это было бы просто невежливо, а во вторых, у Жанны есть собственная воля и собственное право решать. Я не держу тут её силой. Устроиться в моём понимании и в вашем обозначает разное, мадам. Наша жизнь устраивает, кажется, её и несомненно устраивает меня, мадам, но вот она сама перед вами. Позовите! Может пойдет?

Евдокия оборачивается к дочери. Жанна встает, что Евдокия трактует, как победу, и протягивает к ней руку, но рука зависает, а Жанна поспешно ретируется к окну, будто ожидая от него защиты, и обеими ладонями инстинктивно упирается в задник сцены, будто ожидая, что оттуда её не отодрать, - очень похоже на то, как она это сделала с Лу. И она характерно для себя склонила голову набок в знак решимости.

Евдокия (обращая руку в сторону Жанны; тон её меняется с каждым повторением имени дочери: добрый предлагающий материнский, потом строго вопрошающе-ожидающий, наконец резко-требующий)

Жанна? Жанна? Жанна! (Мгновение паузы. Холодно-металлически.) Ты конечно понимаешь, что отец проклянёт тебя?

Начинает двигаться влево, к выходу, но останавливается то ли на последнюю ремарку Ди, то ли чтобы взять шляпу забытую на краешке стола.

Ди (насмешливо)

Мадам, в заключение я хотел бы устранить одно недоразумение. Я не итальянец и не католик, хотя и полагаю, что это не принципиально. Я итальянского происхождения еврей, мадам. Я все-таки полагаю, что исповедь вещь нужная, и по моему ощущению мы ещё свидимся, мадам, не может быть, чтобы мы не свиделись... До свидания, и не волнуйтесь вы так...

Евдокия, вначале застывшая на его речи, реагирует презрительно на "еврей", а по окончании его слов плотно прижимает шляпу к груди и вылетает к выходу. Ди разворачивается, провожая её насмешливым взглядом, а Жанна инстинктивно дёргается вперед, но тут же останавливается и опускает голову. Слышен гул ступеней. Затемнение.

Гул ступеней, затихший уже, казалось-бы, вдруг начал нарастать с новой отчаянной тяжестью. Слышен внезапный даже поверх него грохот. Неразборчивое пъяное мужское бормотание. В нарастающем свете Жанна тяжело ступает слева под непомерной для её маленького тела ношей пъяного плохо управляющего собой мужчины, её Ди. С трудом одолев несколько шагов до кушетки, она умудряется отчаянным движением извернуться так, что Ди падает на кушетку - она сама в изнемождении валится спиной на него, и сразу спиной же сползает вниз и оказывается сидящей широко расставив ноги на полу. На ней светло-бордовая юбка и темно-серый пуловер, покрывающий шею до самого подбородка. Волосы собраны-подняты в один пучок. Слегка отдышавшись, она встает и переходит на стул. Сидит, отдыхая: чуть склонённым влево лицом наполовину к Ди, наполовину ко зрителю, колени в противоположную сторону, левая рука вдоль тела и на коленях, а правая на спинке стула, свободно свешенной белой кистью. Ди начинает шевелиться. Приподнимает-разворачивает себя вдоль кушетки, ноги вниз в сторону зрителя, а головой наверх. Лежит мгновение щекой набок, затем тянет руку и достаёт откуда-то книгу. Разворачивается на левый локоть и начинает листать книгу. Читает немного. Смотрит на Жанну, светлеет, улыбается счастливо. Похоже, что он полностью протрезвел.

Ди

Здравствуй, красавица. Кто это тебя так закупорил всю? Нарочно, чтоб никому не досталась? Правильно...

Она вздрагивает вся на его голос и преображается. Счастливая безмятежная улыбка, ответная Ди, освещает её всю.

Слушай...
 
  Привлекая руками головки каштана,
  он между ладонями их успокаивал,
  сильно и мягко сжимал их ладонями,
  шкурка сползала, освобождая
  мягкую гладкую кожу каштана.
  Сильными пальцами её он ощупывал,
  жизнь ощущал он прохладную влажную,
  пульс учащая от прикосновения
  жизни по жизни и влаги по влаге.
 
Ну вот, теперь мы одни... Хочешь раскупориться? "Пульс учащая от прикосновения жизни по жизни и влаги по влаге"?

Жанна, всё сохраняя свою спокойную светлую улыбку, медленно, как в ритуальном действе, поднимает руки и освобождает волосы. Поправляет их свободное теперь лежание. Затем медленно же руки накрест стаскивает пуловер, освобождая белизну рук, шеи свободных от её рубахи, затем удлиняет рубаху тем, что так же плавно опускает бордовый цвет юбки и встаёт в этой длиной свободной рубахе. Снова мягким движением рук поправляет свободу волос. Стоит прямо и глядит на него прямо, в то время, как он любуется ею, склонив голову набок.

Погоди! Постой так!

Ди встает с кушетки и, слегка пошатываясь, добирается до мольберта. Переносит его в противоположную сторону студии, к кушетке, и резкими широкими движениями рисует Жанну. Жанна сначала стоит, как и положено модели, недвижно, но затем не выдерживает и начинает двигаться. Она то подправляет волосы, то меняет позу. Даже свой разворот она меняет: то более в сторону Ди, то в сторону зала. На лице её сначала - счастье. Но вот мысль в ней почему-то обрела грустное течение, и в какой-то из моментов разворота к зрителю лицо её уже выражает тоскливую озабоченность. Ди, рисуя, не может не заметить такой смены. Вот Жанна снова развернулась лицом к нему.

(Несколько раздражённо.) Ну что? Что случилось?... Жанна! Ты мне нужна совсем в ином настроении... Что тебя гложет?

Голос Жанны

Тот безногий... солдат из головы не выходит... Нечего мне было ему дать... Грех это. Как бы Бог не наказал... Андрей не пишет.

Ди (подозрительно тихо)

И ты поэтому грустишь? (Как бы про себя.) Грех... И ты поэтому загубила эту картину,... загубила момент, такой момент загубила...

Мгновение он стоит замороженно со взглядом тупо прикованным к мольберту, и вдруг диким размашистым движением руки сбивает мольберт, и тот летит к окну.

Война! Война тебя волнует, Жанна? Почему ты не спросишь мадам Хюверн, свою набожную мать, о войне? Или твоего патриотеческого братца, Андрея, если ваш Бог сподобит ему вернуться! Сподобит! Бездари у вашего Бога всегда в чести! Ги не вернётся, а твой Андрей вернётся, и обязательно будет холсты марать! Потому что Ги нужно доказывать, что он француз, а католику и буржуа Андрею этого доказывать не нужно, не-ет, у него в бумагах все оч-чень чисто, тихий сытый ухоженный размеренный француз - все мерки давно сняты! "В траншее он умрёт до наступленья ночи, мой маленький солдат, любовник мой и брат", - слышала? Это Ги, это Ги написал, он не француз, он не ровня Андрею, Ги, ГИ НЕ ВЕРНЁТСЯ, ЖАННА, НЕ ВЕРНЁТСЯ!

И он вдруг с истошного крика ярости срывается на плач, пугающий, хлюпающий, хрипящий плач мужчины и к тому же начинает сильно кашлять. Жанна, вначале напуганная, замершая от неожиданности, теперь срывается к нему, обнимает, целует, потом садится на кушетку и привлекает его к себе, укладывает его, теперь послушного, спиной на колени и голову к груди, как ребёнка, и гладит его по голове, и далее качает-баюкает, как ребёнка, пока он плача затихает, и мы слышим:

Голос Жанны

Шш-ш, шш-ш, шш-ш...

Так она качает его, стихшего, пока свет затухает, и в глазах у неё чисто материнские боль и забота.

Голос Жанны раздаётся в темноте.

Голос Жанны

Лу, я пишу тебе, потому что мне не перед кем больше высказаться. Пишу, как в былые старые времена, когда мы еще были две несмышлённые подружки. Я уверена, что ты больше не сердишься на меня, а, если и сердишься, то ты прости меня, Лу, во имя нашей былой дружбы, а также потому, что мне нужна сейчас твоя дружба более, чем когда либо! Нет, я не ропщу на судьбу, Лу, я счастлива, поверь мне, и, если ты спросишь меня хочу ли я возвратиться к нашим безмятежным годам, когда ничего ещё не было у нас кроме детства и мечтаний, то я тебе определённо скажу, что нет, ни в коем случае. Никакой иной судьбы я не хочу, нечего мне гневить Бога. Ди со мной, а его ребенок во мне, хотя это и пугает меня немножко. Да вот я и проговорилась - я беременна...

В этот момент её письма свет на сцене плавно рождается и открывает нам Жанну, грузно сидящую в глубине сцены прямо на полу и как-бы держащую на коленях свой раздутый живот. Она в той же длинной оголяющей её красивую шею и плечи рубахе, а справа от неё и несколько впереди её на стульчике у стола одетая по-домашнему, по-хозяйски её мать, Евдокия, мадам Хюверн. Последняя, натянув очки, про себя читает Библию.

Наш дом стоит среди зелени на небольшом холме, в Нице, или вернее около неё, в Канах. Это небольшая гостиница снятая на деньги польского опекуна Ди и частично моей матери. В этом-то и загвоздка. Конечно, мне тяжело носить нашего будущего Ди (а может и наоборот, нашу будущую маленькую Жанну), я уставшая, мне всегда голова болит и погода стоит душная, без отдохновения. Но страшнее всего этого постоянные раздоры между моей матушкой и Ди. Они вовсе не переносят друг друга. Ди теперь уже и не живёт с нами, он сбежал к друзьям, а я страшно тоскую без него. Тем более, что, когда он работает, он не любит никого рядом, он должен быть один с моделью, и наш поляк, Ян, с его благоверной, Аней, запирают их вдвоём, даже меня не пускают. Ну жаль, конечно, я очень тоскую без него, но я привыкла его ждать. Мне кажется - я его ждала всегда.

Евдокия (неожиданно переходит на чтение вслух)

"Иначе перестали бы приносить их, потому что приносящие жертву, бывши очищены уже однажды, не имели бы уже никакого сознания грехов. Но жертвами каждогодно напоминается о грехах; ибо невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов уничтожала грехи." (Из послания Св. Апостола Павла "К Евреям", гл.10, 2-4.)

Слышала, Жанна? Исповедью ты бы сняла грех ваш прошлый, но рождение ребёнка не в Боге самим им, ребёнка бытием, будет вечным твоим грехом... Явился - не запылился... (Последняя реплика - в адресс появившегося слева в весёлом расположении духа Ди.)

Ди (тяжело дыша и вытирая пот с лица красным нашейным платком)

Запылился, бабушка Хюверн, запылился... Тропинка к вам ведёт наверх и достаточно пыльная... Ну а как моя Мадонна поживает?

При первом же упоминании о нём матерью Жанна расцвела вся. Повернуться назад на его голос ей трудно, но она делает упорную попытку, а также пытается вскочить ему навстречу - не тут-то было. Тяжесть живота давит вниз. Ди сам подскочил к ней, обнял за плечи, поцеловал в щёку и прыжком улёгся на полу же по правую её руку (то-есть слева по сцене). Голову сразу положил ей на колени и тем оказался лицом у самого её большого живота. Жанна, цветущая, в счастье глядит на него лицом вниз через свой живот, а руками обнимает его голову. Вдруг она вскрикивает, дёргается всем телом и направляет испуганный взгляд в зал.

Голос Жанны

Что это, мама, что это дёргается у меня в животе? Ой, ой... (в страхе повторяет с некоторой периодичностью).

Евдокия (пока она быстро подходит к Жанне с другой стороны и нелегко опускается на колени; говорит перекрывая ойкание Жанны)

Это он стучится, глупенькая, наружу к вам! Ребёночек. Всему тебя учить надо, ты сама ещё малое дитя! Ну чего ты испугалась, Жанна, девочка моя! Это он учуял вас, наконец, вместе и просится наружу... (Трогает у Жанны живот.) Ишь, как наружу рвётся, нетерпеливый! Пока вы ещё вместе, пока не разбежались.

Пока Евдокия говорит Ди приподнялся на локте и смотрит на ойкающую Жанну и на её живот. Затем вслед за Евдокией прикладывает левую руку к животу Жанны. В восторге, стоя на коленях, опускается и прикладывает к её животу ухо. Затем бросает на пол в правой руке платок и теперь обеими руками нежно гладит её живот.

Ди (с воодушевлением)

Это чудо! Я должен зарисовать тебя с животом... (Жанна только отрицательно качает головой. Ди сразу остывает.) Ну да, тебе будет трудно стоять... Если будет мальчик, мы назовём его моим именем, а если девочка - твоим. Будет кого-то из нас двое. Ладно? (Жанна улыбается.)

Евдокия

Что ты должен, так это венчаться с ней. Девочка будет или мальчик, а защиты ребёнку не будет, если не в Боге будет рождён. Когда вы это сделаете, Ди? Далее уже, кажется, откладывать некуда...

Ди (встаёт и начинает прохаживаться перед Жанной по самому переднему краю сцены. Жанна настороженно следует за ним взглядом. Вставшая уже на ноги, но всё ещё около Жанны, Евдокия тоже наблюдает за ним)

(После напряжённой паузы.) Как это у вас замечательно получается, мадам Хюверн: "Не в Боге рождён". Этакое маленькое беззащитное существо, а не в Боге рождён. Как это может быть, разъясните вы мне, несмышленному, Бога ради. Значит мы с Жанной в Боге рождены, а рождённое от нас - уже не в Боге? Никак в толк не возьму я эту логику.

Евдокия

Что же тут понимать, сударь вы мой? Что тут понимать? Мне больно говорить это, но я повторяла и повторять буду, что вы во грехе с дочерью моей ходите, и что во грехе теперь норовите птенёчка явить миру. Жанна может и не хочет этого делать во грехе, но вы, Ди, её к этому толкаете, а она послушна вам, как ей следовало бы быть послушной своему отцу. О нём, впрочем, она уже давно забыла.

Ди

"Птенец", матушка Хюверн, "птенец"... Как это вы замечательно, образно выразили, любо-дорого слушать! Логика только вам плохо удается, хотя, конечно, людям как мы с вами, вы и я, людям духовным и людям искусства, это простительно. Мы ведь думаем образами, правда? Вы не сердитесь, вы лучше рассудите сами, это ведь напрашивается: птенец есть свободное рождение двух свободно воркующих птиц; летают себе на свободе, ни о чём не заботясь, радуются творению Божию, сами творение Божие, свободно любят, свободно летают, свободно рождают, и птенец их, опять-таки, рождён в Боге. С этим вы ведь спорить не станете, правда? Вот только, матушка Хюверн, вопрос: венчал ли их Господь, в какой именно вере венчал, правильной или не совсем, птичьей может быть какой-нибудь?

Евдокия (взрывается)

Вы всё паясничаете, всё кривляетесь, всё корчите из себя умника... Жанна носится с вами, как же - великий художник без признания, но вы, вы знаете всего лишь паяц, клоун! Не только, впрочем, вы ещё пъяница и развратник, и безбожник, само-собой разумеется. Вы о любви тут лепечете - какая любовь? Вы посмотрите на неё, на Жанну, она днями выжидает вас тут, на дорогу со своим животом выходит, а вы что, вы часто о ней вспоминаете? И где? В бутылке, позвольте вас спросить? Или когда в постели с моделью развратничаете?

Жанна, сидевшая в начале тихо, уткнувшись лицом в пол, с самых первых слов матери мечется. Взгляд её выражает многое, очень многое; оба любящих её человека не умеют жалеть её вовсе, ей мучительно больно их слушать, особенно мать, и уже в начале речи Евдокии у Жанны появилось упрямое жёсткое выражение на лице, и направленно оно на мать.

Голос Жанны (первый возглас почти криком, просто потому, что иначе ей мать не остановить)

Мама! Хватит! Я не желаю этого больше слушать! (Евдокия сразу смолкла - она и сама уже осознала, что наговорила лишнего. Тихо теперь, но упрямо жёстко продолжает говорить Жанна.) Мама, я лучше уж сама тут управлюсь. Идите, езжайте к отцу, вы уже два месяца не были дома. Успокойте его, ребёнок не будет байстрюком. Мы тут разберёмся как-нибудь. Сами.

Евдокия столбенеет на какое-то время. В ней медленно разгорается жгучая обида.

Евдокия

Ну, вот и высказалась моя молчунья... Но я не уйду. Не сейчас, во всяком случае. С кем ребенка рожать будешь? Думаешь он долго возле тебя задержится? Держи карман шире... Я уйду, уйду, когда родишь... (Повышает голос.) Вот тогда пусть он приходит! (Вдруг срывается на крик.) ОН ПОВЕДЁТ ТЕБЯ ЗА РУЧКУ ПРЯМО В МОГИЛУ!

Ди глядит на Жанну, ждёт её реакции. Но Жанна лишь вперила взгляд в землю перед собой. Тогда он подхватывает с полу около Жанны оставленный им там платок и быстро прямо перед ней проходит, покидая сцену, влево. Евдокия со страшной, вдруг охватившей её, жалостью глядит на дочь. Жанна слегка приподымает голову. У неё из глаз текут слёзы, но она не движется. Странным сочетанием этим слезам выражение её лица остаётся напряжённо-упрямым. Затемнение.

Когда свет возвращается, Жанна в той же светлой, покрывающей её всю, кроме рук и шеи, блузе одна на сцене: она сидит на торце топчана, возложив на него живот, а обе ладони трогают-ощупывают живот то там, то тут. На лице её светлая заинтересованная улыбка, даже детская удовлетворённость. Пока говорит, она продолжает эту игру; может поэтому её речь прерывается неожиданными паузами?

Голос Жанны

Лу, это то чувство, которое я желаю тебе испытать. Он бъётся там, колошматит меня изнутри изо всех своих маленьких сил, и впрямь рвётся наружу, как мама говорит... у него там или ножка, или локоток, а я, глупая, пытаюсь его за это ухватить. Но он всегда увёртывается - махонький, но ловкенький. Мы с ним так играем. Мне иногда представляется, что он там у меня в животе смеётся. Наверное, это я потихоньку схожу с ума, как ты думаешь? Вообще-то, я ужасно одинока, совсем одна долгими часами. Может от этого мне так хорошо с ним сидящим у меня в животе? Может там бы в животе и оставался? Хотя это трудно, а у меня ещё и голова всё время болит. Когда мама рядом, ещё хуже. Она изводит меня своими наставлениями и прожектами, а ещё пуще - страшными пророчествами. Конечно Ди сбежал! Я бы тоже сбежала, но некуда. Всё это казалось мне правдой, когда-то, ты знаешь, а теперь я испытала, что это правда лишь отчасти, или вернее - не при всех обстоятельствах. Что же я отверженная какая-то? Я же такая же как все - настоящая. Правда, Лу? Значит то, что происходит со мной, законно и верно. Я ничего не делаю неправильного. Я не могу без Ди. Значит так от Бога было? Правда, Лу? И ему, я знаю, я тоже нужна. Он тоже без меня не может, я это знаю, хотя и убегает всё время. Но такая его работа - уходят же и благоверные мужья каждый день на работу! Он не женится на мне, это я тоже знаю, но я всё равно его, и он мой. Мне кажется, что у нас в крови это крепче, чем если-б мы подписались под этим. Как бы тебе это объяснить? Вот мы бы подписались, и тогда вся сила эта уже не в нас, а в подписи. И тогда вместе уже по необходимости... Нет, я этого не хочу, пусть он лучше приходит ко мне потому, что ему это нужно, что он без меня не может. А я его подожду. Я его всегда откуда-нибудь жду, и в этом тоже он. А кроме того, понимаешь, его злят предрассудки, но у него и свои есть. Он еврей, он не может насиловать себя церковью, его всего корёжит, когда мама говорит ему об этом. Она не понимает. Оттого, я думаю, они и воюют всегда. Знаешь, у меня в животе он! Я так это ясно чувствую! Он всегда со мной там, в животе, и никуда оттуда не убежит... Дура я, да? Или больная?

Вдруг тоска тенью накрывает её лицо. Руки опускаются по бокам, и она ладонями охватывает края кушетки. Пока говорит, в какой-то момент встаёт, и, хотя ей и тяжело, а она всё-таки начинает ходить по студии нервически.

Иногда мне все-таки очень одиноко, и душу заглатывает смутный страх. Хотя Ди и весь мой, иногда я чувствую, что мне его мало достаётся. Я не людей имею в виду и не картины его - это тоже человеческое, но мне иногда чудится, что на него тьма какая-то наползает и отбирает его у меня. Я его оттаскиваю к себе, а она опять наползает. А иногда мне даже кажется, что и он так чувствует и потому от страха прибегает ко мне. И пъёт потому же. И срывается в припадки ярости вдруг - тоже от страха. Мне кажется, мы оба чувствуем эту тьму наползающую...

У меня тут было кое-что... (Начинает ходить быстрее и вести себя ещё более нервически.) Однажды я была в таком вот страхе, не могла удержаться. Мне надо было видеть его, убедиться, что всё хорошо. А если не хорошо - заслонить. У меня бывает такое, а в тот раз оно стало невыносимым.

И я решила найти его. (Подходит к топчану, и, беря с него одежду, - ту, в которой она начала спектакль, - она начинает по-беременному неуклюже одевать её. Свитер очень плотно облегает её большой живот.) Вообще-то, это не трудно. Он ведь в дешёвых питейных заведениях всегда. А их тут, в округе, не так уж и много. Я оделась и начала примащивать шляпу у окна. (Теперь она напротив окна спиной к залу и, очевидно, пользуясь отсветом на окне примащивает-прилаживает на голове свою шляпу - ту самую, в которой она была когда-то в начале пьесы. Только теперь на шляпе - ярко красная широкая лента, свободно свисающая на плечи Жанны.) И, понимаешь, Лу, я ведь видела его... нет, не Ди, а того нищего свирельщика, что появился из боковой улочки, - я и не замечала этой улочки тут раньше. Я ведь видала, как он пристроил свою табуреточку прямо напротив окна, у края холма, на котором стоит наш дом, как устраивается, даже, как дудочку свою пристраивает ко рту, и всё равно её звук застал меня врасплох, этот её тоскливый и простой, совсем простой звук. (Раздаётся примитивная тонкая мелодия народной дуды, поддерживаемая прихлопыванием ступни свирельщика.) Хотя он был и тоскливый, совсем простой, однообразный этот звук, мне почему-то он сразу показался голосом Ди, и я потянулась на улицу за ним.

Она отходит от окна, проходит к стульчику у стола и садится лицом ко зрителю.

Я шла вниз, и звук стал быстро исчезать, удаляться. А его... Ди, то-есть, я распознала издалека - по его куртке и красному платку, на который он сменил тут свой любимый шарф. Ди спешил, как мне казалось ко мне, и я сколь могла с моим животом ускорила шаг, но из-под какого-то дерева к нему навстречу вынырнула красивая немного по-крестьянски одетая женщина. Она была очень красивая, и Ди спешил к ней. Я уже была достаточно близко, чтобы он мог увидеть меня тоже, и я хотела уйти, но он заметил-таки меня, и представляешь? Он очень обрадовался. Он не подошел к ней, он сразу изменил направление ко мне, а ей что-то крикнул, и она ответила ему. Это было по-итальянски, так что я ничего из этого не могла понять. Она задержала шаг и стала смотреть ему вслед и на меня. На меня она смотрела насмешливо и гордо, а на него с любовью. Она, Лу, была влюблена в него, как кошка. Скажи Лу, почему они все влюбляются в него именно, как кошки? У меня с ним иначе. Мне нужно ощущать его рядом и знать, что он в порядке. Мне нужно слышать его голос, видеть его глаза, видеть его картины. Наверное я не ревнивая, хотя иногда они все меня злят. Мне кажется это оттого, что они отбирают отмеренное мне его время. Наверное я ненормальная, Лу? Он обнял меня одной рукой и поцеловал в переносицу, а потом потерся шевелюрой о мои глаза. А потом стал внимательно смотреть в них.

Слева неслышно появляется Ди. Она смотрит на него радостно и светло. Встаёт. А он с ответной такой же светлой и радостной улыбкой подходит к ней и производит всё, что она только что описала, только он прежде снимает с неё шляпу и держит её в своей правой руке. Теперь они просто смотрят друг другу в глаза, и это удивительно плотно соединяет их на сцене. Кажется, что ему просто и естественно вливаться в её глаза, равно как ей естественно его в свои глаза принимать. Так река перетекает в пороги, и мы знаем, что ничего естественнее этого быть не может. Но вот он отпускает её и усаживает. Сам, улыбаясь, вытягивает ленту из её шляпы, шляпу бросает, а с лентой подходит сзади Жанны, обнимает её со спины, опускает свои руки с лентой на её руки и покрывает-повязывает их вместе. Жанна грустно глядит на эту повязку. Затем вздохнув продолжает.

Мы стали подниматься наверх, и он спросил меня, что я на этом спуске делаю, и я думала, что отвечаю: "Искала тебя!", но, можешь ты это себе представить? Я почему-то сказала, что смотрела на вид с горы. (Ди плавно высвобождает свои руки, лента падает на пол, а он отходит - глядит в окно.) И в это время мы услышали свирельщика - его простую мелодию. (Проявляется звук дуды.) Не знаю почему, оттого ли, что я солгала, но одновременно я сразу почувствовала укол ревности, резкий и мгновенный. Так что я солгала и тебе - я знаю, что такое ревность. И все-таки её не было больше. Был только он, и была свирель. И был легко уходивший вечер, и был этот спуск. Всё это в меня вписалось настолько плотно, что я потом даже зарисовала это моё состояние - с несколько наклонённой головой почему-то стою обнажённая. Не спрашивай, почему, не отвечу, не знаю... (Ди столь же незаметно, как вошёл, - уходит, покидает сцену.) Но с тех пор этот свирельщик часто тут, и в нём для меня голос Ди. Правда!

Под звук дуды поднимает ленту с пола, глядит на неё с задумчивой грустью и кладёт на стол. Проходит к кушетке. По дороге подхватывает и уносит на неё шляпу. Присаживается на торец с краю и снимает с себя верхнюю одежду. Слева, насколько возможно в её возрасте, вихрем влетает взбудораженная Евдокия. С её появлением звук дуды уводится до очень тихого фона. Евдокия пересекает всю сцену, достигает стола, бросает на него сумочку и, руки в боки, оборачивается к дочери.

Евдокия

Этого следовало ожидать!

Жанна вопросительно смотрит на мать.

Ты его совершенно не интересуешь! Об этом весь квартал давно шушукается, что в нижней, что в верхней его части. Всем известно, кроме нас с тобой, дур! Трактирщик, итальянец внизу... Его красавица жена беременна. Ну что ты смотришь на меня - ОТ НЕГО БЕРЕМЕННА! Муж сейчас её за волосы тягает на смех всему трактиру! А как же: все лето и всю осень её рисует! Работает, как ты это называешь! ВСЮДУ ДЕТЕЙ СЕЕТ!

Жанна с тоской и болью глядит на мать, и обе так замирают. Свирель выводится на полную громкость. Затем её звук уводится вместе со светом.

Тишина и тьма. Вдруг раздаётся вопль родов. С ним, почти сливаясь, - крик новорожденного младенца.

Из оповещающего себя миру крик младенца переходит в стабильно-изматывающий. Таким он длится некоторое время. Кажется, что он не остановится. Сцена высветляется в полсилы. У стола сидит измученная Евдокия и устало наблюдает за Жанной, у которой на руках ребёнок. Жанна нетвёрдыми шагами "меряет" пространство студии в тщетной надежде укачать-усыпить младенца. В какой-то момент она на мгновение теряет равновесие, но удерживается. Тогда Евдокия усилием воли тяжеловесно поднимается и отбирает у Жанны ребёнка. Жестом отсылает её полежать. Жанна послушно укладывается на кушетке. Теперь Евдокия "меряет" шагами студию, но не с большим успехом. Вскоре она несёт младенца к Жанне, "к груди, на кормление". Жанна присаживается и пробует кормить. На непродолжительное время ребёнок стихает, но вскоре начинает кричать снова. Евдокия снова берёт ребёнка и ходит с ним. Жанна, опирая голову на ладонь, слегка раскачивается, как от зубной боли. Свет гаснет. Стихает крик младенца.

Слышится слабое ублажённое гуление полугодовалого ребёнка. Яркий теплый свет заливает сцену. Ди посреди сцены с ребёнком в высоко поднятых руках. Жанна, счастливая, полусидит на кушетке, частично свесив с неё босые ноги, оголённые приподнятой блузой, и наблюдает Ди забавляющегося дочерью. Всем троим очень хорошо - полное домашнее счастье.

Ди

Гляди, как она подросла, Жанна, ты заметила? Она теперь творение - её рисовать можно. (С гордостью, уважением и любовью - произносит с растяжкой.) Женщина! (Передаёт ребёнка Жанне. Та бережно принимает и глядит на ребёнка с выражением как бы копирующим выражение Ди. Ди, пока говорит, расхаживает по комнате, довольно потирает руки, выглядывает в окно и, в конце концов, пристраивается на краешке топчана, рядом с Жанной.) Всё у нас хорошо - даже не верится. Мать твоя уехала. (Пауза.) Маленькая Жанна уже красавица. В Лондоне мои картины расхваливают и даже покупают! (Выдерживает паузу, затем произносит торжествующе-лукаво.) Не сбывается предсказание твоей мамы. Вот она уехала, а мы выживаем. Почти полгода уже... Замечательно, правда? А воздуха сколько! Дышится хорошо! Я давно так не дышал... По-моему у нас все будет замечательно, а?

Жанна на вершине блаженства; трётся о его плечо. Но Ди вдруг вскакивает. Его заливает поток энергии, которому необходимо пролиться, ему неймётся делать что-нибудь, писать, что ли, или вырваться на улицу, к друзьям.

Надо работать! Надо писать, жить - самое время. Выставку в Лондоне готовить, с людьми встретиться! Засиделись мы тут! Ривьера для буржуа, а мне нужен рабочий Париж. Без войны и патриотизма... Пришло время. Никто за нас этого делать не будет, надо действовать. Няньку найти, квартиру. Еду, Жанна! На денёк-два; всё устрою и вернусь за вами.

Он возбуждённо вымеривает комнату шагами, а Жанна, не видя больше ребёнка в своих руках, выпрямилась, вся напрягшись, и, подавшись вперед и с ужасом, наблюдает в Ди эту внезапную перемену. Счастье закончилось. Ничего хорошего она от Парижа не ждёт и в слова Ди не верит. Затемнение.

Ещё в темноте раздаётся голос Лу. Когда сцена высветляется, Жанна нервически активна на сцене. Идиллия в письмах "подруги" вызывает в ней панику.

Голос Лу

Кони и овцы мягкими ртами пасущиеся на строках твоего письма приводят нас обоих в восторг, подружка. У тебя сильная и точная рука художника. Именно поэтому настроение ловится мною в твоих письмах ещё до того, как я читаю их. Помнишь парусники и холмы (Ди тогда ещё был с тобой на Ривьере)? - по ним мгновенно, одним брошенным взглядом, я знала о твоём наконец наступившем полном счастье - слова того письма лишь мило заполнили детали. В них твой мягкий голос струится, как вода, но на ней покоится дрожащее благополучие тех напоённых лёгким счастием яхт. Последнее твоё письмо точно так же заставило меня вздрогнуть, лишь я глянула на него. Я быстро выдернула его, чтоб Ди не успел всполошиться. Что это с тобой, подружка? Почему столько нервной настороженности и такая склонённая готовность к завтрашнему дню? Всё ведь хорошо! Уже месяц, как Ди тут, и он совсем не пъёт. Я это точно знаю, потому что он всё время неразлучно со мной. Мы гуляем ночами, вместе обедаем днем, или вечерком ходим в кино. Он много работает - пишет меня. Не беспокойся ни о чём, подружка! Ди полон надежд, болтает без передышки и ни слова абстракции, ни слова об искусстве - искусство у него отдельно, в том, что он делает, что пишет, а, когда мы гуляем ночи напролет, он говорит о своём детстве, о Ливорно, о матери (очевидно эта женщина особняком стоит в его жизни, перекрывая всех остальных, - ты, наверное, тоже это заметила). Говорит, наконец, о вашей с ним малютке. По-моему, он очень скучает за ней. Это залог вашего счастья, так что ты, Жанна, не переживай!

На-днях он взял меня на ярмарку показать, ну знаешь, любимую модель Тулуз-Лотрека. Да, да, её, Ла Гулю, конечно... Она теперь за деньги забирается к хищникам в клетку, представляешь? Это ужасно. Но, с другой стороны, это напомнило ему о былых временах и обо всех этих художниках, ныне легендах. Ди конечно рассчитывает сам такой легендой стать, и уж кто-кто, а мы-то с тобой знаем, что кто же, если не он из нынешних, этого заслуживает! Он сейчас полон надежд, наш Ди, и здоровье его от этого улучшается. Так что ты зря так переживаешь за него, Жанна, он у тебя в хороших руках, подружка, в моих руках! Мы всё время вместе, я не отпускаю его от себя ни на шаг, и он меня тоже. Ты ведь меня об этом просила, подружка? Никак не может быть иначе! Так что ты там не психуй.

Нянечку пока найти не удаётся, и квартирку для вас - тоже. Всё очень дорого. Послевоенное время. Тут ничего не попишешь. Потерпи...

С этим последним словом, произнесенным Лу, нервические движения Жанны оборвались. Она остановилась, как вкопанная, посреди сцены, решимость проявилась на её лице, сосредоточенно оглядевшись, она начала собирать свои блузы и свитера. Свет увел её от нас за этим занятием. Свет, вновь появляясь, предъявляет её нам столь же сосредоточенно теперь разбирающей стопку одежды. Врывается Лу. Жанна никак не реагирует.

Лу (очень весело)

Видишь? Как мы получили твою телеграмму, я так усиленно занялась поисками, что в три дня нашла эту студию. Да ты не грусти, подружка, мы эту грязь быстренько приберем. Вот только Ди что-то снова кашлять начал.

Теперь Жанна настороженно подняла голову и не оборачиваясь замерла. В следующее мгновение на сцену вслед за Лу врывается Ди. Жанна, ощутив его присутствие, резко оборачивается и с полным счастьем на лице летит ему навстречу. Он принимает её в объятия.

Голос Жанны (на едином выдохе)

Ди! Там было так тошно без тебя!

Ди (отстраняя её и разглядывая)

Те же тайны в глазах! Я должен немедля зарисовать их... Та же заглатывающая их арка шеи. Тот же буйно застывший океан волос. Я соскучился за ними! Боже, Жанна, как я оказывается скучал за ними!

Говоря, он мягко, будто так обнаруживая их, касается-водит пальцами по её лицу и шее. Жанна жмурится от невыносимого удовольствия.

Лу (сдерживая раздражение)

К-хм... Моё присутствие вас не смущает? Может обождёте, котята, пока я уйду?

Не снимая счастливой улыбки с лица, Жанна поворачивается к подруге.

Голос Жанны (виновато-счастливо)

Знаешь, Лу, я виновата перед тобой, я ведь кто его знает что в голове наварила в твой адресс, простишь меня дурочку, а?

Лу (грустно)

Дурочку прощу, а умную может быть и не простила бы...

Ди (уже у мольберта; в свою очередь с лёгким раздражением)

Разговор у вас какой-то глупый выходит, девочки. (Приглядывается к Жанне. Вдохновляется и говорит с нетерпением.) Развернись в фас, Жанна, мне нужно видеть твои глаза - я лопну, если не зарисую их сейчас. Распусти волосы и спусти их на плечи. (Жанна не просто исполняет - у неё это будто любовный ритуал. Тем более, что у Ди глаза горят ответно тем же огнём. Лу в смешении сложных чувств теперь за спиной у Жанны наблюдает это всё.) Да, вот так, именно так, Жанна!

Воодушевлённо рисует и вдруг заходится длинной изнурительной руладой кашля. Жанна делает немедленное импульсивное движение к нему, но Лу хватает её за руку, а Ди выбрасывает левую ладонь вперед с очень энергичным останавливающим значением. Подавляя кашель вдруг начинает кричать.

Какого чёрта, Жанна! Всё ушло, всё пропало в одно мгновение - ты что, новичок? Тебя что, учить надо?! Дура!

Он вдруг в ярости бросает в неё карандаши и заходится ещё более резким кашлем. Жанна сжимается вся в ответ.

Лу

Ему нужно на юг. Я ещё не говорила тебе, Жанна, я обо всём договорилась - его примут совсем дёшево, а может и вовсе за картины. Он согласен. Он понимает, что ему это необходимо - да ты сама видишь!

Жанна в мгновенной физически ощутимой боли надвинувшегося кошмара воззрилась на Лу.

Голос Жанны (без выражения, сухой глоткой, как в жару)

С тобой?

Лу

Ну, конечно, ты же не захочешь оставить его там такого одного. Ему там одному не выжить. Он будет работать, и я буду поддерживать его там. А как же иначе? Мы всё тщательно обсудили и взвесили, все аргументы и "за" и "против", верно я говорю, Ди?

Ди сидит обессиленный напротив неоконченного рисунка на мольберте. На вопрос Лу вскидывает голову и глядит на оканемевшую Жанну. Оживает, улыбается. Силы приливают. Встряхивается.

Ди

Жанна, знаешь на кого ты сейчас похожа? На того каменного идола, что Семён высек прошлым летом, русского идола, помнишь? у тебя и глаза округлые и выпуклые сейчас - точно, как у него. Вот такие, гляди!

И он выпучивает глаза, раздувает губы и застывает в смешной позе. Ответно мгновенно размякает Жанна. Теперь её лицо светится счастьем. И Ди смеётся. Не смеётся только Лу.

Мы вместе поедем, Жанна. Я не оставлю тебя тут одну скучать.

Обе женщины глядят на него с мукой в глазах, но у Жанны к этому примешиваются непреклонность и торжество, и со смещением её взгляда на Лу над залом разносится:

Голос Жанны

Я жду ребёнка, Ди. У нас будет ещё одна девочка... или мальчик. Если мальчик, то Ди, а вот, если девочка, то я даже не знаю, как будем звать, - ведь Жанночка у нас уже есть, да?

Ди аж привстал, а Лу произвела полный разворот в сторону Жанны. Затемнение.

В темноте теперь раздаются голоса. Сначала гулом неразборчивые мужские и женские по-французски - как бы спорящие. Затем прорезаются разборчиво на языке пьесы.

Голоса:

Ди (едко, на повышенных тонах, прерываясь кашлем)

Так что, так-таки ничего и не продалось в Лондоне? О каком же ты тогда успехе говоришь, Ян?

Аня (очень мягкий вкрадчивый голос с лёгким шипящим акцентом)

Как же ты не справедлив, Ди? Разве так можно? Ян же сказал тебе, что продажи были, но их недостаточно...

Ди (резко и с издёвкой обрывает её)

Я не с вами разговаривал, Аня, а с вашим супругом. Вам не кажется, пани, что даже так змеевидно мягко вторгаться в разговор двух деловых панов несколько оскорбительно для их благородного шляхетства?

Ян (холодно сдержанно)

Ди, это не тот тон, к которому моя супруга привыкла. Да и я его не заслужил. Я содержу вас, Жанну и ребёнка...

Ди (ехидно)

В приюте...

Ян (тем же холодным тоном)

Вы и Жанна сами этого хотели, но не это главное. А главное, - что я содержу вас всех, и ничего взамен не получаю. Содержу, Ди, на непроданные твои картины, себе в ущерб, надеясь на будущее.

Семён (дискантом; сильный акцент)

Что ты маешься, Ор, один всё равно не справишься, сдай свои картины Яну...

Ор (басом; тоже сильный, но иной акцент)

Не, Семён, он мои не возьмёт, у этого нет будущего - я здоров, как бык!

Аня (столь же вкрадчиво)

Вы же видели лондонские ревью, Ди! Успех огромный! Вас там превозносят. О вас там справедливо говорят, как о совершенно отдельном, необыкновенно выразительном и ни на что не похожем искусстве.

Ди

Париж этого не замечает. У него свои сны. И даже в Лондоне, - где продажи, Ян? Кесин, что ни намалюет, всё продаёт, тут, в Париже, а не где-то. Его мазня идёт, а как же моё в Лондоне, столь хвалённое? Тут что-то не так!

Аня

Что не так, Ди, о чём ты?

Ди

Вот и я хотел бы знать, что не так... И не вмешивайтесь вы в наш разговор, Аня, я же просил уже! Или вам просто по женски совершенно необходимо разговаривать?

Ян (его голос теперь звенит, поддрагивает, к нему вроде как добавился вдруг звенящий акцент)

З-знаете, Ди, знаете, з-зледовало бы вам з-амолчать на з-заметное время. Берите киз-зьти и идите в з-тудию, к Жанне, раз-здражаться!

Сцена высветляется, но не ярко. Жанна сидит на табурете снова с животом, поддерживая его на слегка расставленных коленях. Она смотрит в пол, ссутулилась и слушает.

Голос матери Ди (на удивление молодой и контрастно всему происходящему - бодрый)

Всё красиво, красочно, и, хотя мы и не причастны этому, а очень весело, так что мне особенно радостно писать тебе сейчас, Ди, мой дорогой сынок. Светло и хорошо жить, правда? Вот бы мне тебя увидеть! Сюда вести о вас не доходят, о твоих выставках и успехах мне ничего не известно, а вот ты бы взял да и привёз мне несколько твоих славных картин, чтоб я гордилась и тетушкам итальянским показывала. Шучу. Сам приезжай! Ну, а раз не едешь, то просто будь счастлив всегда и как всегда, и прими, как этот новый год, как этот новый день, вместе новое и старое мое благословение, твоей старой матушки. Если телепатия, как они говорят, правда есть, то ты, конечно, чувствуешь сейчас моё дыхание рядом, когда я тебя сейчас целую, сынуля, Ди, дорогой мой!

Мгновение тишины, а в момент, когда над залом раздаётся тихой глубокой грустью голос Лу, Жанна вдруг вскидывает голову мгновенной реакцией, движением птицы, и теперь напряжённо смотрит в зал.

Голос Лу

Не могу больше так, Ди! Я должна видеть тебя, говорить с тобой. Я уже и не требую ничего, я обещаю тебе, клянусь ничего не требовать, ни на что не претендовать, но мне надо видеть тебя и говорить с тобой иногда. Без этого не возможно жить! Я собираю крохи сведений о вас, и это всё, что мне о вас остаётся. Ну, да это не важно, что важно так это, чтобы ты простил меня, и Жанна тоже, и значит я бы снова могла видеть каждого из вас. Что ребёнок во мне твой (мгновенная птичья реакция Жанны), в том я клянусь тебе, но всё равно не претендую ни на что - лишь только на то, чтобы видеть тебя, вас... Без этого невозможно!

Голос Ди (криком)

Ну что ты все лжёшь, лжёшь, ведь это же всё ложь - не может быть в тебе моего ребёнка!

Голос Ани (вечно вкрадчивый)

Конечно же ребёнок его, он же дневал и ночевал с ней в отсутствии Жанны, разве я не права, Ян? И, честно говоря, мы же все надеялись, что он с ней и останется - она очень положительно влияла на него: с ней он не пил и не буянил, и с кашлем у него всё налаживалось. Да что там говорить - она умела организовать его жизнь. Не то, что Жанна!

Голос Яна

Всё именно так, Аня, но я сейчас не хочу говорить об этом. Нам всем надо от него немного отдохнуть. А Лу - не пропадёт. Её портреты, между прочим, единственное, что из него продаётся. Да, она всем была ему хороша, что верно, то верно, но нам не вставить в него наши мозги, так что давай оставим его пока что...

В студию слева, быстро и запыхавшись, влетает Ди. Жанна, просияв, как если бы на неё вдруг обрушились потоки солнца, силится вскочить навстречу ему, но живот уж очень давит к земле, так что она лишь порывисто привстает, поворачивается к нему и снова садится. Ди возбуждён, суетлив и в этом состоянии даже не замечает её попытки.

Ди

Слушай, Жанна, давай навестим Джованну сегодня - очень хочется её счастливое личико увидеть, ты ведь всё одно собиралась туда - пойдём вместе (конечно же, зеркальным отражением этих слов на лице Жанны - счастье). Нет, впрочем, ты не можешь так быстро, как я, ходить - я сам её навещу. (Жанна сразу мрачнеет. Ди теперь замечает её реакцию. Сразу раздражается. Повышает тон.) Ты всё-таки вбила в свою головку, что я - твоя собственность (ещё более распаляется), а я не стул, табуретка (хватает кисть и с силой швыряет её на пол) и даже не кисть, чёрт подери! Я, Жанна, тот, кто может творить этой кистью, это-то ты понимаешь? Раньше в тебе не было сомнений, кажется! (Жанна вся съёжилась на своём стуле и жалко исподлобья глядит на него - он смягчается. Одновременно роется - ищет что-то в карманах.) Ну, не боись, Жанночка, не кисни так, а то квашенной капустой станешь - собирайся потихоньку, а я сбегаю за куревом (кашляет). Куда-то оно подевалось всё; ладно, затуманенная тайна о двух ногах и с пузом не менее таинственным? (Он подходит к ней, прижимает её голову к себе и очень осторожно ласкает ладонью.)

Затемнение. Становится слышен вой ветра и шум дождя.

Голос Ди (пъяный; Ди буянит; его часто обрывает собственный кашель, и язык заплетается)

Ей, ш-шалавы, разве я не вам б-говорю, стойте, я с вами. К-кой чёрт вы несётесь, аки шакалы какие-то! Что это у тебя за полой, Н-нестор! Э, да ты топор прячешь, наточил на меня и теперь прячешь, бездарь! С-стой, говорю! Да н-не боись, не зарежу - я теперь см-мирный!

Мужской голос (Нестор)

Обождите, я его к себе уведу, на него смотреть страшно - мокрый насквозь, трясётся весь! Да, стой же ты, Ди, не дёргайся - помогу!

Голос Ди

Н-не пойду... (Вдруг орёт.) Прочь, не подходи! У, пасть раззявил! Я тебе её заткну! Ишь, клыки развесил, ПРОЧЬ!

Несколько мужских голосов (вместе, перебивая друг друга)

Оставь его, видишь, он совсем очумел! Он опасен... Белая горячка, наверное! Идём, Нестор, от греха подальше!

Голос Ди (орёт и кашляет вперемежку)

Ишь, грива какая! Убери мерзкие зявы - ПРОТКНУ! Уйди, уйди от меня - не трожь, не твоё, поганное... У-у, башка-то какая, растёшь? Не трожь, не трожь меня, УБЬЮ, ПАДАЛЬ!

Всё это, кроме воя ветра и шума дождя, вдруг обрывается, а сцена, светлея до не яркой, выявляет неуклюже вышагивающую Жанну, нервно меряющую пространство студии. Она беспокойна и растеряна, нередко подходит, надеясь услышать шаги, к левому краю сцены или отходит назад и выглядывает в мрачное окно студии. Затем, расставив ноги и уперев руки в боки локтями глубоко назад, чтобы уравновесить живот, становится в центре сцены лицом в зал. В её, кажущихся сейчас огромными, глазах смешение отчаяния с решимостью.

Голос Жанны

Простите, мадам, Бога ради, простите! В такую ночь, я понимаю, конечно... Простите! Ор, я вас попрошу - не спите пока, пожалуйста, я за Ди пойду, он наверное опять в участок попал. Он болен, я пойду поищу его, найду и приведу, но мне не втащить его одной наверх, Ор... Вы уж не обессудьте, не поспите немного... Я его найду, обязательно, но мне не втащить его наверх... Мокро и холодно, да, я знаю, и он болен очень... Ах, я? Да ничего, я ничего, я сильная... Да, простите, я понимаю, мадам, простите...

Снова затемнение. В темноте грохот лестницы, кряхтение, нераздельное мычание, подобное тому, что люди производят при зубной боли, и смешанные голос Жанны с басом Ора: "Сюда, так, ещё немного, ногу чуть-чуть наверх, ну, ну..."

Голос Жанны

Глядите, он пошёл, сам пошёл, спасибо вам, Ор, я вам за всё, за всю вашу помощь очень признательна! Теперь вам следует дома хорошенько обсохнуть. Попросите вашу супругу на меня не сердиться, пожалуйста... Так Ди, так...

Сцена высветляется. Ди, тяжело опираясь на кряхтящую Жанну и однотонно мыча, добирается до кушетки. Рушится спиной на неё. Замирает. Жанна замирает на полу около кушетки, широко расставив ноги и согнув их в коленях. Тяжело дышит, но постепенно восстанавливает дыхание. Тяжело поднимает себя и присаживается на край рядом с Ди. Начинает ладонями растирать его тело, согревая. Наконец, взбирается на кушетку и прижимается к нему, опять-таки согревая. Мгновение спустя Ди снова начинает мычать. Силится подняться - Жанна помогает ему. С её помощью он сначала садится, потом встаёт. Сопровождаемый ею, но в основном своими усилиями, шатаясь, подходит к столу. Шарит по нему, ищет.

Голос Жанны (угадывает; произносит виновато, как-бы оправдываясь)

Не на что купить еду,... но у нас много сардин.

Быстро берёт банку сардин, но он останавливает её рукой, просто останавливает - в нём соучастие и сочувствие. Направляется к мольберту. Она за ним, будто на поводке. Берёт кисти и начинает выправлять стоящую на мольберте работу. Пошатывается вдруг от слабости, и Жанна мгновенно подхватывает, помогает ему встать крепче на ноги, стоя за его спиной, берёт своей правой рукой его правую руку с кистью и плавно направляет её к мольберту. Он еле заметно улыбается, начинает рисовать, а её рука повисает ненужно, и она слегка отстраняется.

Ди (рисуя, говорит потерявшим силу голосом)

Этот портрет я, пожалуй, дорисую. Не знаю зачем... Думаешь им это всё нужно, Жанна? Это нам с тобой нужно, а им нет... Я всё-таки его дорисую... (Пауза. Рисует. Стартует почти неслышная медленная виолончельная мелодия своими низкими тонами. Он продолжает очень медленно) Тихо, пусто... Никого уже вечность нет рядом. А ты рядом всё время. Я не помню, когда тебя не было. (Она легко трётся сзади щекой о его плечо.) Нас трое всегда рядом: ты, я и вечность. Мне не страшно, а тебе? (Жанна не отрывая щеки от его плеча отрицательно качает головой - медленно так, будто задумчиво... Ей просто некуда спешить.) Нам некуда спешить, Жанна, правда? (Она теперь таким же образом утвердительно качает головой.) Плывёт... Всё плывёт, слышишь? Его глаза поплыли куда-то - и я с тобой за ними... И кисть потянулась за глазами. М-мм, и боль потянулась за ними. (Повышая голос.) М-мм, очень уж отчаянная боль, слышишь, Жанна? (Плавно нарастая и почти переходя на крик.) Прямо через мозг раскалённой нитью. (Его пустая левая и правая рука с кистью тянутся к голове, и четыре руки теперь создают его голове подобие ореола, поскольку Жанна обхватывает его голову обеими ладонями и отчаянно сжимает - она силится передать эту боль на себя. Теперь голос Жанны высокотонно сливается с его голосом.) М-мм!

Все четыре ладони теперь медленно опускаются вдоль его тела вместе с плавно затухающим их совместным стоном. Он снова пошатывается и опирается на неё, а она его подхватывает и медленно ведёт к кушетке. Теперь уже снова только его протяжный стон тих и медлен. Она помогает ему лечь спиной на кушетку, и сама пристраивается рядом. Общий свет на сцене почти целиком уводится, а луч света более яркий, но тоже не сильный, теперь только на них. Виолончельная мелодия плавно захватывает пространство и тягуче вьётся вокруг них. Через время, кажущееся предельно допустимым, виолончель опять уводится в фон, а в левой части сцены раздаётся гулкий и осторожный звук шагов по лестнице, виолончель вовсе уводится, стук в дверь, пауза, лёгкий шорох на сцене и очертание женской фигуры слева - со слегка раздутым животом женщины на середине срока беременности...

Лу

Кто-нибудь? Жанна?

Жанна оживает, приподнимается на локте, всматривается в сумрак.

Жанна, ты ведь дома? Ты ведь всегда дома... А Ди? Мне только бы увидеть его... и тебя,... только бы услышать его голос,... только бы знать, что я могу видеть и слышать вас... Я ни на что больше не претендую, я клянусь, Жанна!

Жанна медленно сползает с кушетки. Медленно же продвигается к центру передней линии сцены и оттуда вдоль сцены к Лу. Луч света, что вначале был на ней и Ди, всё время сопровождает её, так что Ди теперь остаётся в полумраке. Пока она движется виолончельный фон вновь вползает на сцену, но остаётся только звуковым фоном.

Жанна медленно приближается к Лу. Две беременные женщины, одна уже на сносях, а у другой живот выдаётся не сильно, контурами на небольшом расстоянии стоят животами друг ко другу и глядят друг другу в глаза. Вдруг Жанна размахивается и влепляет Лу пощёчину. Свет разом гаснет, а фоновая мелодия взрастает и значительно ускоряет темп. Затем, через несколько мгновений, её темп вновь вязнет во мраке и становится тихим и тягучим, как прежде, а вместе и плавно нарастает до полумрака общий свет на сцене, и луч на Ди в той же позе и Жанне лежащей рядом с ним. Ди шевельнулся, застонал и открыл глаза. Трудно приподнялся на локте. Отображая его движения приподнялась и Жанна.

Ди

Всё ещё тут... ты, я и вечность. Тихо. Всё ещё тут... (Пауза.) Ты ведь не оставишь меня, Жанна?

Свет становится ярким и нацеленным на руки Жанны, а Ди видимо снова лежит - его скрывает тьма. Жанна достаёт откуда-то слева от себя ту самую шляпу, в которой она была в начале пьесы, снимает с неё повязанную на ней красную ленту, шляпу роняет на пол, и начинает собирать руки Ди вместе. Она собирает свои и его ладони и обвязывает их лентой. Яркий пучок света на их руках сужается пока не сходит на нет. Снова тягучая виолончельная мелодия захватывает сцену. Полумрак на сцене сгустился во мрак, и в течение некоторого времени ничего, кроме музыки, не происходит. Затем в темноте поверх музыки перемешанно раздаются голоса - знакомые и незнакомые.

Голоса:

Возьмите её. Отодвиньте. Да развяжите вы этот узел!

Как вцепилась... Она беременна, вот-вот родит.

Да режьте его, просто режьте! Побыстрее...

Отпустите, мадам. Ему нужна помощь. Сюда проходите, ещё немного. Присядьте, присядьте, мадам.

Дайте ей воды. Боже, как тут холодно! Как в могиле...

Могила и есть... Посвети, не видно ничего... Чисто склеп.

Да он не дышит.

Брось, не может быть!

Закоченел уже!

В этот момент раздался короткий пронзительный душу студящий крик.

Голос Жанны

Ди-и!

И сразу смолк вместе с музыкой. Тишина. Тьма. Ничто.

По прошествии некоторого времени. Полумраком светится лишь окно студии. Неяркая подсветка вырисовывает контур силуэта Жанны. Жанна медленно перемещается справа налево вдоль окна. Тяжело и неуклюже ступает на окно. Переваливается и исчезает за ним - через несколько мгновений раздаётся глухой удар. Полумрак окна остаётся и раздаются снова перемешано знакомые и незнакомые голоса.

Голоса:

(со стуком в дверь) Отворите! Да отворите, же! (Снова стук.) Отворите дверь. (Настойчивый стук.) Ну же! Госпожа Хюверн! Кто-нибудь! (Продолжается стук в дверь.)

(с некоторым запозданием; заспанный голос) Что? Что такое? Кто это? Ночь на дворе! Да что же это такое! Ну иду, иду же! (Стук прекратился.)

Госпожа... ваша дочь,... мне сказали - ваша дочь,... она там. Она выбросилась из окна... На возке лежит. А может и не ваша... Чёрт! Хотите посмотреть?

Ты что болтаешь, дурак! Пьян что ли? Идите в дом, мама, я сам разберусь... Идите, идите...

Совсем с ума сошел! У нас не бывает самоубийц! И впрямь, что это на тебя нашло, братец. Пойдём в дом, Андрей!

Идите, мама, идите, я сейчас... (Пауза. Через несколько мгновений, тихо.) Прости... На вот, возьми, этого хватит? Вот ещё. Вези в полицию... Нет, лучше... вези назад... подыми наверх. Там под крышей студия. Туда... Потом сообщишь в полицию. К нам не возвращай. Вот тебе ещё... Всё понял? К нам не возвращай!

А как же! Сделаю. Я понимаю... У вас самоубийц не бывает. Вы добрая католическая семья... Правда... Что они там наболтали тоже? Как можно!

Уводится сумеречное освещение окна студии, и создавшуюся полную тьму поглощает первая музыкальная фраза вступления "Страстей по Иоанну" И. С. Баха. По её завершении - пауза. Затем тишину и тьму прорезает окликающий женский голос.

Женский голос (сначала спокойно, затем с некоторым раздражением)

Жанна? Ну? Где же ты, наконец, Жанна! А?

Конец первого действия.

Действие второе.
(Жанна: наше время.)

В полной тьме.

Женский голос (не столько раздражённо, сколько с некоторой нервозностью)

Ну где ты там, где ты застряла, Жанна, проходи.

Сцена высветляется на двух женских фигурах крадущихся слева. Немолодая и полноватая, но всё ещё красивая женщина, одетая по деловому и со вкусом, ведёт за руку, как ребёнка, свою лет двадцати дочь, красивую, но одетую "бесполо" - в широкие джинсы и немного мешковатую свитероподобную грубошерстную блузу. Её крупно-кудрявые волосы одной копной собраны-повязаны назад. Немолодая женщина всё оглядывается по сторонам, а её дочь наоборот угрюмо держит своё внимание вперёд и чуть вниз в ограниченно-настороженном диапазоне, а может и вовсе в себя. Её привели сюда помимо её желания - она, впрочем, вообще не любит появляться на людях, но ей не хочется расстраивать мать. Всё-таки, глядя вперёд, она первая замечает в противоположной половине сцены на середине правой её части кресло в полулежачем наклоне, обращённое в зал и немного влево, а в нём - накрытую пледом неподвижную фигуру мужчины с неестественным выворотом головы, - будто он с издёвкой разглядывает вошедших только что женщин. Между тем, глаза его, кажется, закрыты. Молодая девушка замирает, воззрившись на мужчину, а её мать, роняя её руку, всё ещё пробирается вперед. Её занимает убранство этой комнаты: слева на стене у окна зарисовки обнажённых женщин, похоже на Модильяни, и какой-то странный, напоминающий человеческое лицо пейзаж; в центре между ними уж явно Модильяни - погрудный портрет женщины в шляпе. Под ним мольберт, и рядом белым пятном брошен на странно приподнятую кверху кушетку костюм Пьерро. В целом, всюду много казалось-бы ненужно расположившихся вещей: на полу, столике и стульях - странная смесь лекарств, клоунской атрибутики, женской и мужской одежды, выпивки с закуской, книг, нот, свечей. Наконец, осознав, что она более не тянет за руку дочь, немолодая женщина оборачивается, оценивает взгляд дочери и, по его направлению обнаружив мужчину, тоже на мгновение замирает.

Дуся (не громко, но и не шепотом)

Да он спит, что ты так выставилась, Жанна. (Однако сама глядит издалека, не приближается.) Вот он какой, моя первая любовь, поверить невозможно - прямо хоть одевай на него колпак и подвози к камину греться: Чарльз Диккенс в старости. А ведь ему нет и сорока пяти. Неужели я тоже такая старая? (Это лишь частично ужас, а в основном кокетство, потому что она выглядит прекрасно для своих сорока с небольшим лет, и она это знает. Жанна вскидывает на неё укоряюще-грустный свой взгляд. Евдокия его смело перехватывает.) Не боись, доча, я сильная и закалённая. Я тебя в обиду не дам. А он вот, гляди, в какую переделку попал. Я ведь его любила, я его сильно любила! Я бы за него глотку перегрызла. Но он оказался бабником. Вот и сидит теперь в этом всём. (Жанна снова вскидывает свой взгляд на мать, и Евдокия снова его перехватывает-подавляет.) Ну что ты вскидываешься? Он заслужил этого. Ни одной юбки мимо себя не пропустил, - и все они в него влюблялись как кошки. И, знаешь, ни одна от него уйти не могла - что за сила в нём такая чертовая была? Ведь ты глянь - ну ничего же в нём такого нет! Да дело не в том, что он теперь комом лежит, - он никогда красивым не был. (Жанна с угрюмым интересом воззрилась на "ком".) Я единственная от него сама ушла: поднялась и ушла - и видеть его больше не захотела. Со злости сразу вышла замуж за твоего отца, и, ты знаешь, - он счастлив был... Но я его не любила, доча, - тебя вот вместо него люблю. Хорошо, что ты у меня родилась! А иначе тоска бы зелёная была. Мы с тобой ещё повоюем. (Реакция Жанны на это странная: она быстро глянула-обожгла мать взглядом, задержала его на мгновение погрустнев, и Дуся сжалась под ним, а затем Жанна сложила-подобрала в себя руки с локтями и, повесив на сжавшиеся кулачки один на другом подбородком голову, уставилась перед собой и в пол. Дуся смотрит теперь на неё с жалостью и любовью, этими двумя слипшимися и вросшими в неё чувствами.) Грязно-то как! Но по-моему очень характерно для него, по-моему он так всегда жил...

Люся (из-за сцены)

Нет, Дуся, это не так.

И она, продолжая говорить, появляется слева.

И вы знаете, что это не так. Я всюду влажную уборку делаю.

Люся томная, статная и очень красивая женщина. Всё в ней горит молодостью и жизнью. Она не выглядит старше Жанны, и не в пример ей одета модно, броско и со вкусом, что очень ярко впечатывает в воображение наблюдателя всю гибкость и богатость ее женской природы. Дуся встречает её очень недружелюбным и неодобрительным взглядом, а Жанна рассматривает её с нескрываемым любопытством исследователя, как дорогой и редкий музейный артефакт.

Дуся

Почему-бы вам, красавица, не убраться здесь, тут же ходить опасно. Тут же годами, наверное, всё оставлялось невынесенным.

Неожиданный голос мужчины в кресле заставляет всех, кроме Люси, вздрогнуть.

Мужчина в кресле (говорит ровным тоном собеседника, но неподвижен, а его голова всё в том же неуклюжем положении)

Потому что я не позволяю, Дусенька. Ну, здравствуй, подружка! Двадцать лет не видались, а ты всё такая же красивая и кусачая. Ты вот всё говоришь, говоришь, как всегда за всех, а рядом с тобой твоя дочь ("Жанна", ты кажется сказала) да и я, друг твой старый и закадычный, худющая твоя жердочка (так, помнится, ты меня тогда звала), твой ненаглядный Димок Хачкарян: ни она, ни я, ни единого слова о радости и приятности встречи вставить не можем. Не совестно тебе, подружка? Лу, поправь меня, а? Неловко мне, Лушенька, вот так со скошенной головкой-то разговаривать, да и перепугаем мы их так совсем. Им ведь непривычно...

И впрямь, пока Лу подпархивала к Диме, пока поправляла его непослушно скашивавшуюся голову, Жанна испуганно-страдальчески воззрилась на него, а Дусю эта простая речь и эта странная сценка, развернувшаяся перед её глазами, так ошпарили, что она обмерла вся, осанка её спала, рот у неё некрасиво раскрылся, и теперь возраст её стал-таки выпирать изо всех пор.

Дуся (всплеснув руками, вдруг запричитала простой бабой, скидывая пальцами непрошенные слезы)

Ди, родненький ты мой, жердочка ты моя ненаглядная, что же это с тобой сделали-то?

Ди

Некому было меня поберечь, Дуська, ты же меня прямо среди ночи бросила. Забыла? Ну вот так и мотался я по ветрам по волнам, пока не разбило меня о жизненные рифы. Я же ходил к тебе - бабка не пустила, хорошая бабонька была, я её и сейчас помню. Говорит, ты, милок, сейчас не ходи - больно злючая, больно ты её обидел, она, говорит, отойдёт, как все бабы отходят. Зря я её тогда послушал - пришёл другой раз, а тебя и след простыл. Не все бабы, видать, отходят. Не сработала для меня её народная мудрость. Поплакали мы вместе горючими слезами, она мне стаканчик беленького поднесла - я и пить то не хотел от горя - заставила. "Пей, - говорит, сынок, головка ты моя горючая, сейчас, мол, можно и нужно, а то, не дай Господь, удавишься. Больно горько плачешь-убиваешься." А помнишь какая строгая насчёт выпивки была - кто бы мог подумать!

Неясно издевается он или всерьёз, но неподвижность его всего, пока говорит, красавица Люся, утирающая ему лицо, - всё это неотразимо жалостливо действует, и Дуся сама не замечает, как, наподобие кролика зачарованного к удаву, медленно приближается к нему и вдруг начинает гладить неподвижные его руки и целовать, плача. Она уже забыла сбрасывать слёзы пальцами. А Лу присела на стуле рядом, и у неё тоже слёзы текут - краска поехала. Жанна в другом углу уже давно сидит поверх чего-то на кушетке, свои припухлые губы слегка приоткрыла, и у неё это очень красиво смотрится - глазам своим не верит, глядя на мать. Что-то важное в ней, в Жанне, просыпается - она вроде силится сказать что-то, но не говорит.

И вдруг почти неподвижное лицо Ди всё-таки немного меняется, и изо рта его начинает нестись нечто клокочущее, колышащее его тело, похожее на кашель, но ясно, что не кашель. Трое женщин на мгновение замирают. Затем: у Жанны расширенные глаза, Лу подскочила и вытирает ему рот, а Дуся глядит на него в ужасе снизу, с его колен.

Ди (сквозь эти звуки)

Боже, Боже, как вы меня рас-смешили... Обманули дурака на четыре кулака, а третее дуло, чтоб тебя...

Однако в этот момент он получает размашистую пощёчину справа, от которой его голова отшатывается влево, затем слева - и голову отшатывает вправо. Это Евдокия влепляет ему в истерике за всё, что наболело сквозь годы. "Гад, гад, гад..." - безостановочно вопит она в ярости, а Лу подскочила сзади, обняла её всю и, схватив так обеими своими руками обе её руки, всею своей молодой силой оттягивает её. Евдокия вдруг обмякает, начинает рыдать по-прежнему повторяя своё "гад, гад, гад...", всё тише и всё горше, а Лу обнимает её теперь сбоку и спереди, гладит, успокаивает: "ну, ну, ну, не надо, пойдём, голубушка, милая моя..." и уводит влево за сцену. Жанна сквозь это всё дёргается, подскакивает и садится снова, всё пытается сказать что-то, но не может. Ди с момента, как от него оторвали Евдокию, молчит. Голова у него так и отвалена нелепо, только в другую сторону. Жанна теперь сидит и глядит на него не отрываясь. Затем встаёт нерешительно и собирается уходить, но его голос примораживает её.

Ди (спокойно, тихо)

Ну вот. Ушли. Погоди, Жанна. Не уходи. (Пауза.) Глянь-ка ты на меня. Повернись, ну что-ты? Глянь... (Жанна развернулась.) Смешно? Мой наклон головы. Я ведь клоун. Я смешить должен. Когда-то я такие позы придумывал, а теперь они сами вылазят. Да расслабься ты. Мама сейчас придёт в себя. Ей это нужно было. Разрядка. Разве ты сама не замечала, как она напряжена всё время? (Пауза.) Если тебя это смешит, - оставь, а, если нет, - можешь вернуть мою голову в исходное положение. Мне, вообще-то, всё равно. А вот тебя надо бы рассмешить, а то ты совсем язык проглотила. Ну? Иди сюда! (это уже мягко, но повелительно, и после лёгкого замешательства Жанна нерешительно направляется в его сторону. А он подбадривает). Опасаешься? Не бойся, не укушу. Встань у окна. (Жанна послушно встает слева - у рамы окна, между окном и стеной с картинами.) Нет, ты сначала мою голову направь, а то я тебя не ясно вижу. Подойди. Я не буду так больше. Как с мамой... (Жанна приближается, как притягиваемая против воли на ниточке.) Страшно? ... Но ты представь себе, что я кукла - только большая. Помнишь? Всё что ни вообразишь - за неё делать надо. Неудобно, но зато она вся твоя! Возьми мою голову ладошками. (Прижала правую руку к груди, кулачок у горла - борется с собой. Непреодолимое препятствие - коснуться чужого мужчины. Тем более такого. Ломом в ней сидит нерешительность.) Возьми, мне это нужно. (Берёт. Сначала кончиками пальцев, - будто боится разбить. Неловко ими жмет. Голова падает-зависает подбородком на грудь Ди. Жанна отдёргивается. Но помощи нет, а так оставить нельзя. Берёт обеими ладонями - теперь плотно, чтоб неловкость не повторилась. Аккуратно поднимает - сначала получается к себе, а значит глаза в глаза.) У тебя глаза красивые. Яркие, светлые, как солнце. И глубокие - в них утонуть можно. Тебе уже это наверное говорили? (Жанна отрицательно качает головой.) Нет? Не может быть! Где же они, эти дураки, куда же они смотрят? Таким глазам нельзя давать проходить мимо... Я бы не дал... (Это сказано тоном удивления в растяжку, которому нельзя не верить, и Жанна невольно улыбается.) Ну вот мы и улыбнулись, красавица... (в тоне восклицание, но мимика не работает, и по этому восклицательный знак зависает в воздухе.) Без мимики трудно разговаривать. Поверни-ка мне голову к окну! Укрепи, чтоб не падала. Нет, ты не смотри по сторонам - подсобные средства нам ни к чему. Ты примости так, чтоб держалась. (Она поворачивает, а затем со страхом и потому не сразу полностью, а с проверкой - отпускает) Хорошо-о! (Он произносит это, - как будто аж зажмуривается от удовольствия) У тебя мягкие руки, они меня приласкали. А теперь ты стань у окна. Ты не замечала? В натуральном освещении люди иначе смотрятся. Теплее. Нет - живее! Так что, если тебя обидят на улице - аж ошпарят, а если приласкают, то считай ты в парном молоке искупался. Парное -это когда прямо из-под коровы. В деревне, в хлеву. (Жанна радостно кивает.) Так ты знаешь, да? Ну, Дуська, молодец! Этого забыть невозможно! Ох, в деревню бы сейчас! Я бы козлёночком забегал: М-е-е-е! (У него это до того похоже получилось - Жанна рассмеялась.) Смеёшься, ура! Ты чего молчишь всё время? Сказать нечего? Есть же - я знаю! У молчунов всегда есть - оттого и молчат, их переполняет - не знают, с чего им начать! Скажи что-нибудь. Скажи "ме-е-е". (Выжидательная пауза. Жанна глядит на него с мукой.) Ну ладно, не надо, это здорово! Я за мимикой соскучился. У тебя она богатая! Я же мим, знаешь, клоун-мим был... Это из крови не выветривается. Мало говорил: как и ты - всё выражал мимикой, движением. Сейчас, вот, много говорю - мне иного не осталось. Ещё вот мои женщины: те, что выдерживают. Люся, ты и мама твоя. Мне больше и не нужно теперь - я бы с ними не справился! Гляди, Люська какая, а? (Обрывает сам себя - реагирует на чрезвычайно чуткие богатые и подвижные реакции Жанны - каждый поворот его мысли вызывает в ней мгновенное отображение: движением, взглядом, позой, мимикой.) Удивительно развитое у тебя внимание и точная мышечная реакция - прирождённый мим! Потому и молчишь - у тебя язык мышечного чутья чётче. (Снова резко обрывает себя ради исходной темы.) Я говорю: Люська, какая, а? Любой мужик позавидует! Идём мы - у всех, как по команде, головы на шарнирах; как не ломались? (Задумывается.) Они все по уши в меня влюблялись... Твоя мама, хотя и резковата, но права: как кошки. Впрочем, это коты на кошек бросаются. Я вижу женщину - и сразу люблю. Такое моё несчастье. (Пауза.) По-настоящему люблю, сильно. И легко. Мне любить всегда легко было. Ну и они в ответ влюблялись. Но хотели меня всего. Ах, Жанна, я так никогда не мог. Мне все они и каждая нужна была. Я знаю, не гляди ты на меня так - я сам знаю... глупо. Мне их никого бросать не хотелось, - но вот я уже другую люблю и ничего с собой поделать не могу! (Запнулся.) Зря я всё это тебе наговорил... Не молчи ты так выразительно! Если-б какая из них так молчала, - я бы и сам от неё не отвязался... Знаешь, тебе уже высказаться надо, ты прорвись! Ох, будет буря, аж страшно! И красиво... я люблю грозу! Грохот её раскатистый, а ты? (Сильная ответная реакция Жанны.) Как-то я прыгаю с предмета на предмет... Что-то я уже давно хотел с тобой провернуть? А, ну да, как же... Реакция твоя... и реакция моя... знаешь, мы с тобой сейчас замечательно дополняем друг друга... я соскучился за своей мимикой... ни один мускул не жив... ну вот ты подойди, ну? (Она подходит - теперь уже легко, без проблем: что его мужское начало, что его пугающая неподвижность - всё расстаяло для неё, пропало куда-то.) Возьми опять моё лицо ладонями. Так. Сожми крепко, не бойся... чувствуешь что-нибудь? (Вопрос на её лице.) Ну да, надо что-нибудь выразительное... Что я сказал тогда такое? Погоди, вспомню... "Ну вот мы и улыбнулись, красавица..." Чувствуешь что-нибудь - в руках? То-то и оно! Такое говорю, красавице говорю, в такие глаза говорю - прыгнуть в них хочется, - а ни один мускул не дрогнул! Ну куда это годится? А на твоём лице все аж играет! (И впрямь, лицо Жанны всем, что он говорит, изумительно живёт...)

Евдокия (неожиданным истерическим криком - она и Люся вошли и замерли в то самое время, когда Жанна обхватила его лицо ладонями)

Оставь мою дочь, сию же секунду оставь, пахабник! Тебе, Люськи, гад, малолетки, мало? Брось! Брось сейчас же!!! Брось, говорю, слышишь!? Гад!

Не отпуская лица Ди, Жанна быстро разворачивает голову в её направлении и бросает на мать яростный взгляд, замешанный на возмущении, стыде за неё и собственном смущении.

Ди

Дуська! Ты соображаешь что говоришь? Как я могу ее отпустить? Когда я девушек отпускал, тем более таких молодых и красивых?

Теперь Жаннин взгляд осуждающе перенесен на него, к тому же по неизбежности, поскольку она всё ещё держит его лицо ладонями, это получается опять глаза в глаза, и она через мгновение отпускает его лицо и отходит, отвернувшись, к окну. Неаккуратно брошенная его голова опять свисает подбородком на грудь, и к нему подбегает Лу подправить её положение. Но сначала она любовно упирает его голову себе в грудь, гладит, целует.

Лу

Я вам запрещаю... Не смей кричать на него, это глупо и жестоко, Дуся. И ты, Жанна, тоже хороша. Он же сейчас за себя заступиться не может. Что же ты бросаешь его, как куль, он же живой человек. (Гладит его теперь ровно установленную голову, а его глаза откровенно любуются ею. Такое ощущение, что между ними любовная сцена. Теперь Жанна развернулась к ним изумлённо.) Он тебя ни разу, Дуся, не обидел - ты сама ушла от него. Нечего на беззащитном зло срывать. Я его в обиду никому не дам. Он теперь мой! (Соображает, что это может быть понято не так, как она хотела.) Мы уже пять лет с ним, я была его женщиной, а он моим любимым во всех смыслах и теперь вот тоже, так что нечего на него бросаться. Ты на него прав больше не имеешь.

Под её рукой от Ди снова исходит клекот, который - мы уже знаем - обозначает смех. Лу глядит на него укоризненно, но руку с его головы не снимает.

Ди

Получила от ворот поворот, Дуся? Ты садись, в ногах правды нет. (Дуся всё прохаживалась нервно, а теперь, подчиняясь, села, глядя из зала, - левее Жанны, которая по-прежнему у левого края окна. Таким образом, - обе они по правую его руку.) Ты тоже садись, Лу.

Лу (вдруг - зло, но подчиняясь)

Я - Люся! (Садится резковатым движением недалеко от него - по его левую руку. Вдруг сдаётся и размякает плаксиво.) Нет, я все-таки Лу.

Ди

Давайте немного посидим и поговорим цивилизовано, девочки. (Жанна делает движение от окна.) Нет, ты, Жанна, у окна постой, ладно? (Жанна замирает у окна.) Не обидишься? (Жанна поднимает на него расстроенные глаза.) Не трудно тебе будет? (Жаннин взгляд растерян.) Обопрись об окно - мне там всегда нравилось стоять: всё в себя вбираешь. А соскучишься - взгляд за окно бросаешь: вниз и на улицу. (Жанна безотчетно всё это по его словам проделывает взглядом - даже слегка вытянула шею, чтобы двор лучше увидеть.) Лу, ты не ревнуй, ты же знаешь - ты моя последняя женщина. И ты, Дуся, не злись - ты первая. Во, как сошлось. Счастливый я мужик. Моя первая и моя последняя женщины меня провожают. И Жанна рядом. (Все три женщины реагируют - чуть подаются вперёд в его направлении.)

Лу (еле слышно)

Ди!

Ди

Лу, ты не боись, тебе ещё жить и жить. Ты классная девка. Мужика найдешь - молиться на тебя будет. Не ты на него, а он на тебя. Ты ничего сейчас не говори, ты просто слушай. Вот, как Жанна-умница. Дуся, она у тебя всегда такая замечательная молчунья? Помнишь, я ведь тоже такой был. Она, как ангел моего детства за мной пришедший, - назад куда-то в забытую тишину, может в детство моё меня приглашает. Ты уверена, что она твоя дочка? Ты ведь всегда болтуньей была?

Дуся

Это ты что-то такое всё болтаешь, Димок! Ну, что ты всё сегодня болтаешь? Как бредишь...

Ди

Это не бред, девочки, это я помирать сегодня собрался...

Дуся и Люся (вскочили)

Дима!

Ди

Тихо-тихо! Садитесь! (Подчиняются.) Вы пока сидите. Сейчас встанете. У меня к вам задания есть. Мне эти лекарства надоели, и у меня большой праздник - я хочу покутить напоследок. Сидите, сидите! Слушайте. Поезжайте обе по магазинам. Люська знает, у меня деньги есть. Понакупайте всего от души. Не скупитесь - я угощаю. Всё самое лучшее: пива, вина, водки, шампанского для душ нежных, всякой всячины еды, ну разберётесь по-женски - на любой вкус, - чтоб стол ломился. Денег не жалейте! По моей записной книжке всех, кто там есть, приглашайте. На завтра. Жанна со мной посидит, развлечёт меня... Или я её - посмотрим. Ты не бойся, Дуся, пахабщины не будет. Ты в душе знаешь, что я не пахабник. Ты бы пахабника не любила, правда? Я что-то устал сегодня... Много очень говорю. Не привык. Аж голова кружится. Не видите, как она кружится? Нет? Ну это потому что мышцы мне не подчиняются больше. А ну, Жанна, покружи-ка свою голову взамен? Да не бойся, покружи! Что вы все приуныли, бабы? Как на похоронах, ей Богу! Сейчас плакать начну! Видите, реву: ги-ги-ги-ги-ги-и-и... Жанна, ты-таки повращай головой, ну повращай, я тебе говорю, - а то эти две, как в столбняке!

Жанна виновато, неуклюже и неуверенно вращает головой.

Во! Девочки! Дуся, Люся, очнитесь! По коням! Давайте, давайте, дел много - послужите вашему Ди Хачкаряну напоследок! Да не вскидывайтесь вы так! Присели ещё раз! (Удивительно им самим, но они подчиняются.) А теперь, плавно так, чинно, с достоинством, девоньки мои вечно любимые - поднялись, молодцы - пошли. Ну? Пожалуйста. Вот так. Самое лучшее - договорились? На этот раз не скупитесь - денег на мой век хватит... (Они уже вышли - добавляет негромко) На остаток моего недолгого века должно хватить, ещё и останется.

А ты ничего головой вращала, Жанна, в полном соответствии со своей напуганностью. Они, как появляются, - всегда тебя пугают, ты заметила? У нас с тобой уже полное понимание было, полный комфорт во взаимоотношениях. Ты у меня уютно кошечкой на коленках сидела, а я в шерсти этой кошечки руки гладил. Теперь нам нужно нагнать упущенное - я специально их выслал. Понимаешь, я соскучился по действию. Ещё не умер, а уже в гробовых досках, понимаешь, Жанна? И, как ты появилась, я сразу понял, что ты единственная можешь мне помочь. От тебя, как ветром, подуло в меня энергией сжатой в тебе комочком. Вон с того угла дальнего, где копошится входная дверь. Я в мыслях был моих жутковатых: то ли сон, то ли явь, знаешь, когда мим невидимую никому стенку нащупал и из неё выбирается, а выбраться не может. (У Жанны непроизвольные немедленные чуткие реакции - даже кажется опережающие немного то, что он говорит; на какое-то неуловимое, но впечатляющее мгновение.) Так вот, я как бы попал в западню своей мимической игры, и мною как раз завладел панический ужас, что мне уже никогда не выбраться из неё. Я дёргался мысленно во все стороны, а выхода не было, и мысленно я уже кричал этим ужасом - вот-вот, так вот точно, как ты это всем своим видом показываешь сейчас: это страшное чувство, Жанна, и главное, - что ты знаешь это. И ты уже знаешь, что в это мгновение я вдруг ощутил свежий ветер с того дальнего угла. Я не открыл глаза, а только прищурил, - проверяя, - и точно, ты. Ну, конечно и мама твоя, крадущаяся, - я даже и не уверен, что увидел её сразу, потому что я увидел тебя почувствованную раньше, и остальное не имело значения. Не напрягайся так - я не хочу, чтоб ты взорвалась раньше времени, - мне нужно научить тебя владеть этим даром, распределять его по времени. Тут и учить не надо - нам только нужно соединить нити, и ты сразу почувствуешь облегчение и радость стойкой энергии в твоих членах. Также и я почувствую радость, я почувствую вечность и свободу, которые сразу выключат границы этого гроба. Это уже происходит - через мимику твою, через мышцы твои, которые становятся моими, нет нашими, нет - общими. Другие просто не умеют понимать этого... Чёрт! Не могу высказаться правильно. Ну, не важно. Это всё равно произойдёт, и тогда ты почувствуешь самим нутром своим. Понимаешь, ты сейчас вся цветёшь, ну, как черешня по весне в предчувствии лета. Только не взорвись раньше времени - это одна моя забота. Ты уже начала передавать мои чувства своим цветением, ты уже перенимаешь меня, но нужны ещё некоторые детали, формальности, что ли. Нужно русло организовать, в которое всё войдет, по которому потечёт сильно, уверенно. Ну-ка, ты почти сидишь на нём - костюм, видишь белеет на кушетке за тобой?... Погоди. Тебе жарко. Ты вся закупорена в этой мешковине. У тебя-ж под этой грубой шерстью наверное футболка? Да? Останься в ней. Тебе немного расслабиться надо... (Очень мягким, красивым движением, руки накрест, Жанна снимает с себя свою грубошерстную блузу и остаётся в лёгкой плотно на ней сидящей футболке.) Так. Вон там, на стуле, Люськины шорты - должны тебе подойти. Сдери с себя эту североамериканскую кожуру. (Жанна замешкалась смущённо.) Зайди за моё кресло - переодень там. (Жанна подчиняется. Выходит и выжидательно становится перед окном.) Чуточку широковаты, но это даже хорошо. Твои большие шерстяные носки без обуви - это тоже хорошо. Видишь, тебе уже лучше. Чувствуешь? Твоя деловая женская натура хозяйки мира просыпается. Но чего-то ещё не хватает. Я ещё чувствую напряжение... Ну да, конечно, вон, на стене, смотри, видишь? Это художник один, известный, и его женщина - они друг для друга и друг во друге - они одна Божья вселенная... Эта шляпа, в которой он её нарисовал, её шея и одежда - они одно целое, подвижность, в струях которой он вращается, и она начинает вращаться вместе с ним. (Жанна уже конечно на неразличимое мгновение до того, как он высказал это, обходит-плывёт вдоль изображаемого на стене, и гибкость её движений делает её немыслимо похожей на какую-то издревле известную ей и знакомую Жанну - ту, что ли, какой она была когда-то и всегда. Временами она поёживается от этого чувства. В какой-то момент она - вроде как мешает ей туго затянутый узел - берётся за свою копну волос и, хотя и не полностью освобождает их, но сильно отпускает ближе к свободе.) Вот, вот именно, Жанна! Ты вошла, ты влилась. И я влился когда-то. Я изображал их мимом. Но до этого я нарисовал это всё, потому что иначе у меня не получалось, а ты, гляди, как-будто знаешь это всё заранее. Потому что ты - она, и я думаю, что она знала это всё, а он должен был это в себе вскрывать. Временные рамки тут не важны. Что вначале может быть потом, а что потом - вначале. Ну вот, ты и созрела. Возьми этот костюм. Это Пъерро. Итальянская Комедия дель Арте. Попробуй его на меня одеть - возьми рубашку. Трудно будет. Натягивай с головы. (Она, мучаясь, и по причине веса его тела и полной его расслабленности очень неуклюже одевает на него рубаху Пъерро, а он лишь мычит и кряхтит, барахтаясь неуправляемыми телом и головой в рубахе и в самой Жанне. Наконец, она справляется, выпрямляет-укладывает его тело, устанавливает голову, чтоб не падала, подтягивает рубаху к поясу и далее укладывает на колени. Смотрит. Хорошо, - но не всё. Просматривает остаток на полу. Подхватывает с полу широкий воротник-жабо, рассматривает его, помогая себе обеими руками; натягивает его ему через голову: одной ладонью поддерживает голову, другой продевает жабо. Расправляет. Любуется. В растерянности бросает взгляд на пол, где распластались белым пятном огромные шаровары. Ди прослеживает её взгляд.) Это уже не важно. "Омытому достаточно ноги омыть." Просто разложи их мне на коленях и спусти штанины вдоль ног. Да, вот так. Там, на столике, котелок и шапочка. Ага, правильно, именно котелок - напяль мне на голову. (Там на столе была белая маска с нарисованной умильной грустью, которую Жанна, подержав, как бы взвешивая на руке, оставила. Тоже подержав, Жанна решительно натянула на свою копну волос плотно обтянувшую их по макушке головы шапочку. Теперь Жанна внимательнее оглядывает-оценивает его. Его безжизненное лицо делает ненужной маску. Правильное решение, но что-то ещё,... и она соображает, неизвестно как, и скрещивает ему ноги - ступню за ступню, колени врозь.) Правильно! Видишь, ты и это знаешь - знала заранее, потому что ты просто вспоминаешь, ты была до...

А теперь ты сядь рядом; не на этом, на маленьком стульчике, от меня справа. Видишь, как это хорошо получается: они двое на стене, далее жизнь из окна, потом ты и я. Так и должно быть - круговорот. Теперь у нас есть немного времени - поиграем. Создадим характерную позу мима, знаешь, одна рука на шарнире свисает - устала от трудов праведных, отдыхает, а другая поднята, призывает ко вниманию, сдерживает толпу: "Стойте", направляет поток. Это классика. Ты знаешь, мне тебя теперь учить нечему. К делу.

Жанна, обходя его и прибегая к помощи подушек, наклона кресла и покрывала, создаёт ему описанную им позу, при этом у правой поднятой руки пальцы непослушно опускаются, образуя полукулак, и она оставляет их так. Садится у этой руки на стульчике рядом в произвольной позе отдыхающего от трудов праведных. Голова чуть приопущена и чуть скошена набок в сторону правого плеча; её задумчивое направление - между публикой и ним. Он - её творение - владеет всем перед ними: и миром их, и деятельной энергией, а она - этого творец - отдыхает, пристроившись рядышком, созревая к следующему шагу. Его-то лицо - мертвенная маска, а её - Вселенная. Посидев так, она встаёт очень спокойно и уверенно, по-деловому оперируя им, зеркально отражает позу, так что теперь поднята и "останавливает зал" уже левая рука. Возвращается и снова отдыхает, примостившись рядом на стульчике, уже в несколько иной, но, как кажется, тоже произвольной позе. Через несколько мгновений она несколько подправляет позу, опирая на ладонь подбородок. Взгляд получается теперь вперёд и слегка вниз и, в целом, - поза мыслителя. Она вошла во вкус, она действительно обмозговывает, и поэтому приняв решение встаёт и делает окончательную поправку их своеобразной игры. Возвращается к столику и приподнимает за поля тёмный бугорок на нём, который оказывается тёмной женской шляпой, поля которой снизу контрастно светлые. Чутьём, неизвестно откуда взявшимся, она надевает эту шляпу на себя движением женщины носившей такие шляпы всегда, и лицо её преображается. Далее она направляется к Ди, останавливается сзади него, переводит его голову слегка свисать вниз и вправо; она опускает его правую руку вдоль тела и свободно ладонью вниз на правое колено, а свою правую руку кладёт ладонью ему на правое плечо. Затем его левую руку берёт за кисть, давая кисти свисать вниз, и поднимает руку, сгибая в локте, так что его кисть как-бы подпирает ему подбородок. Её собственная рука при этом облокачивается ему на левое плечо. Чуть вскинув подбородок и склонив свою голову к правому плечу так замирает взглядом в зал, умиротворенно, а Ди соответственно своему положению головы глядит по наклонной плоскости в пол. В тишине и внешнем бездействии проходит несколько мгновений. Затем из наклонённой головы Ди доносится:

Я буду скоро умирать.

Жанна вздрагивает и вскидывает голову резко, так что шляпу, как порывом ветра, скидывает с её головы. В глазах боль. Отпущенная рука Ди свободно падает, а Жанна отходит от него в с сторону картин, останавливается. Возвращается. Проходит прямо вперед. Затем вдоль сцены влево. Всё в ней в движении, каждая мышца лица её подвижна, пальцы нервно перемещаются, вся натура её, движимая болью, переливается, как ртуть. Временами она, кажется, порывается что-то сказать, выкрикнуть, но не может. У Ди, раньше сопровождавшего все её движения зрачками, теперь они неподвижны, сосредоточены точно в направлении продиктованом положением головы. Он будто потерял интерес к ней.

Жанна, я хочу тебя погладить.

Жанна замирает как в столбняке.

Подойди ко мне. (Она подчиняется.) Сядь. (Она садится на ту же табуреточку.) Возьми мою руку. (Она берёт его ближнюю к ней правую руку.) Вот. А теперь води её ладонью по своей голове, по своим волосам. Шапочку-то сними. Видишь? Теперь я жалею тебя, глажу. Жанна расстроилась, перепугалась. Золотая девочка моя! Мне надо уходить. Я достаточно набедокурил. Пора ответ нести. Я только тебя ждал, Жанну. (У неё тихо струятся слёзы.) Нет, ты продолжай, не останавливайся, я всё ещё хочу тебя гладить. Я воображаю, что у тебя волосы мягкие. Я это наверное даже чувствую, знаешь? Жанна пришла, взяла меня и ушла со мной. Как моя мама. Повела за ручку, в садик. (Некоторое время она гладит, а он молчит. Затем:) Представляешь, как мы выглядим сейчас? (Это сказано вдруг с громким напрягом, и от неожиданности текста и напряга она поперхнулась смехом сквозь слезы.) Правильно. Правильная здоровая реакция. И гладить перестала. Молодец. Смахни моими пальцами себе слёзы. Так. Найди у меня в шароварах Пьерро большой платок... Справа... Нашла? Вложи его в пальцы моей правой руки, зажми мои пальцы на платке своими. Поднеси к моим глазам. Смахни слезу слева... Нет, они не сухие, они плачут. Справа. Молодец. Теперь поднеси к своему носу. Захвати его. Крепко. Крепче. Потряси... Да нет, не вниз: вправо-влево, ты же нос себе вытираешь! Высморкалась? Встряхни. Вложи в карман шаровар Пьерро.

Погоди, не вынимай руку... У него там золотой ключик припрятан. Маленький, в глубине, в потайном кармашке. Нашла? Достань. Пройди к тому шкафчику у стены слева от меня. Отомкни. Открой. Видишь красивую флягу? Мой волшебный запас. На случай, когда мне захочется расслабиться. Там совсем грамуля, так что ты уж не обессудь - только для меня. Ты переняла меня, Жанна, я знаю, что ты готова идти, так что я теперь могу отпраздновать и отдохнуть. Напои им меня, Жанна. Я хочу, чтоб он был только мой. Так будет справедливо, потому что у меня скоро уже не будет ничего своего. Так что обещай мне: его потом водкой промоешь и выбросишь, завернув в пакетик, в мусоропровод, - чтоб никому не досталось. Так я буду знать, что оно было только моё. Ну так, теперь ладно, ага, развинчивай, так, заливай ко мне в рот. Ну, что же ты? Давай. Что ты, Жанна? Жанна, не смей! Яд! Это яд, Жанна, яд для меня, чтоб кончить всё, дура! (Раздаётся клекот и прерывистое дыхание. Жанна выронила флягу. Он - сквозь клекот:) Прости, Жанна, прости. Сорвалось. Всё, сорвалось. Не получилось - вылей это, выбрось, пожалуйста. (И снова клекот с прерывистым дыханием.)

Лу (сначала она, а за ней Дуся вошли слева, незамеченные, немного раньше, и, заинтригованные, в рядок застряли у входа. Теперь Дуся совсем примёрзла, а Лу топчется на небольшом промежутке пространства и лопочет, в потерянном бессилии и слегка нервно захлёбываясь)

Что же ты делаешь, Ди, это же со-всем ни на что не похоже. Лучше бы ты мне дал отравиться. Лучше я у Жанночки сейчас возьму это и вы-пью... Боже-ж ты мой... Девка, на тебе лица нет... Что же ты делаешь, Ди-мочка... Что же она бы делала после? А я бы что де...? Ди, как же это можно? Нас спровадил, да? Она не говорит, потому что у нее с-с-с приезда стресс от этих мест, - теперь она на веки замолчит, а Жанночка, девочка? Ди, а я как же? А мне куда? Мы все вместе убийцы, да? Это, как в кино... Отрави-и-ли... Все бы сказали... Не делай так больше... Я же без тебя не могу, Ди!

Жанна всё это время, на флягу поглядывая, дёргается, облизывает губы, у неё руки дрожат, левая - теребит крышку фляги, голова и взгляд особенно не знают куда смотреть и что делать, и они всё оглядывают предметы и людей, только избегают Ди, лицо её играет всеми мускулами, а главное она всё время порывается сказать что-то, может даже выкрикнуть.

Дуся вдруг очень твёрдым шагом направляется ко фляге, подхватывает её, разворачивается к дочери и силой выдирает крышку, завинчивает быстро, и, крепко сжав флягу, садится на один из стульев. Начинает говорить глуховато, слегка развернувшись в сторону Ди. Говорит как-то так, что Лу сразу присаживается просто на пол, где стояла.

Евдокия

Всё не знала говорить тебе или нет. Обоим вам. А теперь, пожалуй, скажу, теперь, пожалуй, нельзя не сказать. Жанночка, между прочим, понимаешь, Димок, она, ну, это... твоя доча, дочка твоя, значит. (Дышит глубоко, тяжело, будто у неё сейчас будет сердечный приступ. Особенно глубоко вздохнула и взялась обеими руками за края стула, а фляга снова грохнулась о пол.) Твоя дочь, значит, только что чуть отца своими руками не убила. (Пауза. Очень медленно тихо, вроде задумчиво.) А может надо было...

Жанна (даже не заговорила вдруг, а вроде захлебнулась она, или что-то вывалилось из её рта)

Что вы говорите!!! Ну что вы говорите все! Папа, папочка, папа... (Она бросается к нему, к коленам, хватает его плети-руки и начинает целовать, плача). Я знала, что это ты, папа, я знала, я сразу догадалась об этом, понимаешь? Я, как увидела тебя, сразу знала, что это ты! Знаешь, как я скучала? Знаешь, как мне нехватало тебя, папочка? Я теперь всегда с тобой буду, я никуда от тебя не уйду! Знаешь, как тебе хорошо будет? Я сяду рядом (она садится на стульчик рядом) и буду твои руки гладить (она гладит). Тебе будет хорошо, тебе будет очень хорошо! Это я сейчас выговорюсь, а потом ты говорить станешь. (Её голос уже успокаивается.) Это я сейчас выплачусь, а больше плакать не буду - я обещаю! (Теперь слышен его клекот с придыханием.) Нет, ты не плачь, папочка, тебе плакать не надо. (Она приподымается и целует его в щёку. Затем лезет в карман шароваров Пьерро, достаёт оттуда огромный платок, и смахивает с его сухих глаз, никому не видимые слезы. Снова садится.) Ты не плачь, я буду, я обязательно буду мимом, клоуном-мимом, Пьерро. Я тобой буду, папочка, тебе легко будет дышать во мне. Слышишь? Ты не бойся. И они будут со мной - твои женщины. Они всегда будут со мной; они будут в этом зале смотреть на нас и смеятся. Люся замуж выйдет за другого клоуна - они хорошо будут жить! А мама так будет нас любить, что у неё и времени не будет больше грустить или ругаться. Она так любит тебя, папа! Мы с тобой всегда будем смешить всех, и никому больше не будет грустно! А главное - никому не будет страшно. Ну, может быть взгрустнут чуть-чуть, иногда бывает грустно, правда, но не до горечи, не до страха, а просто потому, что всё так хорошо вокруг, что аж хочется плакать! Ну, тогда мы и поплачем, правда? Мы хорошо поплачем: горя ни у кого не будет, и потому мы поплачем от радости. Знаешь, а я замуж выйду. И потом посажу себе на твои коленки маленьких мимов. Даже, если они будут художники, - они все равно будут мимы. Потому, что над ними будут деревья шелестеть на большой итальянской площади. А сколько у нас радости будет, знаешь? У нас всегда будет полон двор радости. Потому что всё, что мы будем делать, и всё, что другие мимы будут делать на нашей улице, и нашей площади, и всюду - будет находить признание, понимаешь, папа, я тебе вот что скажу...

Она продолжает говорить, но музыка вступления страстей по Иоанну, которая своей инструментальной частью вступила очень тихо, где-то ещё раньше, и всё нарастала, при вступлении голосов: "а-а-а, а-а-а, а-а-а", - полностью заглушила её голос, а ещё до того, как это произошло, её мама, Дуся, Евдокия, передвинулась к ним ближе, и Лу, Люся, совсем ведь её подружка, встала и придвинула другой стул с другой стороны - тоже села и тоже слушает, кивает. Всё теперь будет хорошо - это же такая очевидная и простая истина.

Сцена и зал полностью затемняются. Резко обрывается музыка, и мы слышим:

Женский голос (окликает буднично)

Жанночка? Жанна, где ты? Ты уже спишь? Ну ладно. Спи. Спи. Завтра у нас с тобой полно дел.

 

Конец

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: