Сайт журнала
"Тёмный лес"

Главная страница

Номера "Тёмного леса"

Страницы авторов "Тёмного леса"

Страницы наших друзей

Кисловодск и окрестности

Страница "Литературного Кисловодска"

Страницы авторов "ЛК"

Тематический каталог сайта

Новости сайта

Карта сайта

Из нашей почты

Пишите нам! temnyjles@narod.ru

 

на сайте "Тёмного леса":
стихи
проза
драматургия
история, география, краеведение
естествознание и философия
песни и романсы
фотографии и рисунки

Рассказы из "ЛК"

Геральд Никулин. Кисловодск, картинки памяти
Сергей Шиповской. Айдате
Лидия Анурова. Памяти детства
Лидия Анурова. Я и Гагарин. Вечер на рейде. Сеанс Кашпировского
Лидия Анурова. Мои старики
Наталья Филатова. В Серебряниках
Наталья Филатова. Цветные стеклышки
Наталья Филатова. Крымские яблоки
Наталья Филатова. Так мы жили
Валентина Кравченко. Первые шаги
Валентина Кравченко. И так бывает
Валентина Кравченко. Осень
Митрофан Курочкин. Послевоенное детство
Митрофан Курочкин. Закоулки памяти
Тамара Курочкина. Горьковатый привкус детства
Антонина Рыжова. Горький сахар
Антонина Рыжова. Сороковые роковые...
Капиталина Тюменцева. Спрятала... русская печь
Анатолий Крищенко. Подорваное детство
Феофан Панько. За ушко да в лесочек! Крепкий сон
Любовь Петрова. Детские проказы
Иван Наумов. Перышко
Георгий Бухаров. Дурнее тетерева
Владислав Сятко. Вкус хлеба
Андрей Канев. Трое в лодке
Андрей Канев. Кина не будет, пацаны!
Галина Маркова. Будни военного детства
Галина Сивкова. Жизнь - в пути
Галина Сивкова. Фотография
Олег Куликов. Шаг к прозрению
Нина Селиванова. Маршал Жуков на Кавказских минеральных водах
Нина Селиванова. Медвежья услуга
Михаил Байрак. Славно поохотились
Ирина Иоффе. Как я побывала в ГУЛаге
Ирина Масляева. Светлая душа
Инна Мещерская. Дороги судьбы
Анатолий Плякин. Фото на память
Анатолий Плякин. И так бывает
Анатолий Плякин. В пути - с "живанши"
Софья Барер. Вспоминаю
Пётр Цыбулькин. Они как мы!
Надежда Яньшина. Я не Трильби!
Ирина Бжиская. Первый снег
Елена Довжикова. Рассказы
Лариса Корсуненко. Мы дети тех, кто победил...
Лариса Корсуненко. Ненужные вещи
Сергей Долгушев. Билет на Колыму
"Литературный Кисловодск", N70 (2019г.)

Митрофан Курочкин

ЗАКОУЛКИ ПАМЯТИ

Светлой памяти моей мамы
Натальи Стефановны Логвиновой

НАСТУПЛЕНИЕ

Смутно припоминаю день, когда деревенские бабы голосили в каждой хате. Мы, мелкота, не понимали ещё причины их рёва. И только на следующий день до нас дошло, потому что мама утром не налила в глиняные кружки парного молока, только что принесённого из хлева, где царствовала любимая наша кормилица - корова с весёлой кличкой "Светлая". От мамы я и узнал горькую весть: любимицу, как и других коров из соседних подворий, отобрали эти злые дядьки - немцы.

Стадо погнали на железнодорожную станцию километрах в десяти от нашей деревни, окружённой густыми лесами и топкими болотами. Где-то там, по слухам, и размещались партизаны, очень досаждавшие гитлеровцам. Видать, по этой причине в Каменке и не было немецкого гарнизона.

Дня через два до деревни докатились слухи, что отобранные для угона в неметчину коровы бродят без всякого присмотра. Говорили: это партизаны навели шороха, да так, что фрицы, сопровождавшие стадо, разбежались, а коровы остались без всякого присмотра. Вот бабы гурьбой и кинулись туда, чтобы забрать своих бурёнок и пеструшек... К огромной радости, наша кормилица, как ни в чём не бывало, снова оказалась в привычном ей хлеву. Дело было летом.

Полицай, которого жители Каменки отправили служить врагу якобы добровольно (такое практиковалось, ибо немцы в нашей местности больше доверяли добровольцам, нежели тем, кого они принудили стать полицаями), сообщил о скором наступлении на данном участке фронта. В таких случаях деревенское население становилось беженцами.

Припоминается, как обоз из деревни шёл вглубь леса, в Рудню (это уже Климовический район). Там были ещё более топкие болота с проплешинами - сухими местами.

Пацанва моего возраста принимала это как увлекательную игру. Мы сидели на подводах среди домашнего скарба, а за телегой плелась привязанная к ней корова, почему-то понурая. Жарило солнце, очень хотелось пить...

Прибывший к месту назначения наш обоз разместился на довольно приличном сухом участке средь болот.

Уже потом взрослые рассказывали, что я был большим выдумщиком, за что ребятня признавала меня вожаком, предводителем детской оравы. Мама не противилась: так требовалось меньше времени для присмотра за детьми.

На нашем сухом острове мы обнаружили в огромных кучах большие ивовые корзины: до войны в них таскали торф, который добывали здесь. Он годился на топливо.

Я-то и предложил детворе поиграть в войну (других игр мы тогда и не знали!) Натаскали корзин, пересохших на солнце, сложили в кучу и подожгли. С криками "ура", держа в руках палки, ринулись на "врага". Видать, орали очень громко: так что это услышали немцы в райцентре. Что они подумали, мы не знаем: наверно, решили, что зашевелились партизаны...

Вдруг на острове что-то грохнуло - разорвался артиллерийский снаряд. Заржали лошади. Матери, похватав нас в охапки, кинулись в безопасное место, в болото, приказав нам ручонками держаться за кочки с очень колючей травой. Так и сидели в трясине. Хорошо помню, как возле моей кочки что-то плюхнулось, потом ещё и ещё... Удивительно, но снаряды почему-то не взрывались.

Так и сидели все - и взрослые, и дети, выжидая, когда закончится этот жуткий обстрел... И вот снаряды перестали падать. Все, радостные и счастливые (на этот раз никого не убило), отправились на сушу, чтоб переодеться. А нам, пацанам, строго-настрого запретили и близко подходить к кучам с корзинами, а тем более разводить костры и громко орать...

Таким образом завершилось первое "наше наступление на врага". А поди же: оно почему-то врезалось в память...

"ВЫЛИВОК"

Уже смутно припоминаются те дни, когда через мою родную деревню Каменка тяжёлым катком дважды прокатился фронт. В нашу хату-пятистенку (летом немцы семью выгоняли в сарай, где хранилось сено для скота на зимний период) и определяли на постой румын, немцев и ещё каких-то вояк, говоривших на непонятном языке...

А вот весть о Победе помню очень хорошо. Тогда на взмыленной коняке в деревню прискакал гонец из соседнего села и сообщил, что мы победили фрицев. Нас, пацанят, отправили порадовать мам, работавших на полях.

Отчётливо помню, как меня, запыхавшегося и красного от бега, мама тискала в своих объятиях и плакала от радости. В семье появилась надежда дождаться с войны старшего брата Василия и отца. А вот ещё один брат, Иван, пал смертью храбрых при освобождении Белоруссии в соседнем районе Могилёвщины.

... А потом наступил 1946-й, очень голодный год. Сельчан выручала молодая бульба. У соседей - украинцев (от нашей деревни до границы Украины было несколько десятков километров) дела обстояли ещё горше. Выходцы из тех мест в одиночку и группами ходили по деревне, прося подаяние (хотя бы картофельные очистки).

Белорусские женщины, натерпевшиеся при фашистах, с жалостью смотрели на этих горемык и делились последним куском. Помню, как плакали те и другие.

Голод гнал нас, ребятню, на колхозные поля, где уже достигла молочной зрелости рожь. Правда, поля с посевами охраняли дяденьки на конях. Ну и что?

Притаившись средь посевов, мы по одному щипали колоски жита, да так, чтобы оставался ещё и стебель. Набрав нужный "букет", чуть ли не по-пластунски убирались с поля. В безопасных местах, чаще на песчаных пляжах, разводили небольшие костерки. На огне обжигали свои "букеты". Потом в шапки и кепки вытирали обжаренные зёрна и небольшими жменями кидали их в рты. И со смаком жевали эти вкусные до обалдения зёрна...

Домой возвращались мурзатыми, но сытыми, как коты, нализавшиеся из кувшина сметаны. Родители обычно на это закрывали глаза: нельзя же было нас наказывать за то, что постоянно хотелось есть. Хотя и знали: попадись мы в руки объездчиков, родители могли загреметь в тюрьму.

Голод особенно донимал весной. Для колхозников, когда начинался сенокос, на лугах в больших котлах готовились наваристые супы-борщи с мясом. Председатель разрешал в такое время зарезать какую-либо скотину. А мы, дети, как стая грачей, сидели чуть поодаль от кухни, откуда так вкусно пахло. Котелки у каждого были наготове.

Не описать, сколько радости выплёскивалось наружу, если нам что-то доставалось (хитрили колхозницы: якобы больше не могли есть! Это они оставляли кое-что для нас, ребятни).

...Но вот наступало время, когда начинало дозревать просо. Спасу от птиц не было. Матери приказывали всем пацанам сторожить урожай от прожорливых нахальных пернатых. Большего наказания было и не придумать. Вот тогда голод совсем доставал. Есть хотелось, а нечего было. Приходилось ждать, когда куры закудахчут. Значит, они снесли яички. Можно было втихаря стибрить ещё тёпленькое яичко и с наслаждением его выпить.

А когда было совсем невмоготу, кто-то из пацанят подкинул идею: поймать курицу, положить её на порог хаты и давить на живот. Вот и вылезало яйцо без скорлупы - "выливок". Так мы нередко и поступали. Куриный гвалт стоял тогда во многих хатах деревни. Разумеется, за такие "изобретения" многим из нас крепко влетало: мамы стегали фартуками или полотенцами по одному месту. Было не больно, а обидно: ведь наказывали за то, чего не запретишь... Есть-то очень хотелось!

PS. Уже в Сыктывкаре, когда работал в журнале, однажды с заместителем готовили статью на тему голода в первые послевоенные годы. Ему я и рассказал, что такое "выливок". Потом тот признался, что никак не мог найти слов для начала своей книги, которую писал, а мой устный рассказ здорово помог ему завершить задуманное...

МОДНЫЕ ШТАНЫ

Война грохотала вовсю. В нашей отдалённой деревне, окружённой густыми лесами и топкими болотами, жить было уже не так страшно - фронт катился на Запад. Гарнизона в деревне не было - немцы на мотоциклах делали лишь объезды, выслушивали доклады старосты о положении дел. Вражеские солдаты к тому времени притихли и прижухли. Видать, своей шкурой чувствовали, что близок час расплаты за содеянное.

Я уже отчётливо помню, как летом 1944-го в деревню вошли люди с красными звёздочками на пилотках - красноармейцы. В нашу большую хату-пятистенку вселили хороших дяденек с какими-то машинками. То были портные, которые ремонтировали и шили новое обмундирование для солдат и офицеров. Дяденьки охотно слушали песни в нашем исполнении (у старшей сестры Нади был чудный голос. Впоследствии она какое-то время пела даже в Северном народном хоре в Архангельске). Они, слушая нас, часто почему-то вытирали выступившие невольные слёзы. Тогда мы с сестрой заработали свои первые гонорары в виде изюма, который солдаты сыпали в мою шапчонку. Изюм им выдавали порой вместо сахара.

Корова на нашем подворье была знатной особой - белая с чёрными подпалинами. Её мы звали Светлой. На молоко наша кормилица тоже не скупилась. Мама охотно делилась им с постояльцами. Кстати, очень опытными мастерами, так как в хату часто стали заглядывать офицеры.

Однажды пожилой дяденька поманил пальцем меня к себе и стал какой-то лентой измерять моё тело. Потом, через какое-то время, весёлым голосом сказал:

- Давай-ка, малец, примерим твою обновку. Это подарок от нас.

Мама, стоявшая в углу возле печки, кончиком платка вытирала выступившие слёзы. А я, задыхаясь от счастья, в новом модном костюме из очень красивой ткани (видно, предназначалась для офицеров) намеревался скорее показаться на улице перед сверстниками. В деревне ни у кого из ребят ещё не было такого костюмчика.

- Гуляй! - молвил дяденька, и я пулей вылетел за дверь хаты. Ну как не похвастаться перед пацанами, да и взрослыми сельчанами, такой обновкой. Из головы как-то выскочило предостережение портных - шибко не красоваться перед офицерами, если они зайдут в хату. Видно, боялись наказания за разбазаривание ткани не по назначению.

Как на грех, на улице никого из ребят не оказалось. А так хотелось, чтобы мой новый костюм оценили и они, и взрослые. Он был, насколько помню, первым в моей жизни...

Чтобы мой модный костюм увидели все, я решил взобраться на забор, то есть на изгородь из штакетника с заострёнными сверху макушками. Вертелся я там, вертелся, но потеряв равновесие, полетел вниз. Штанина зацепилась за заострённую штакетину, а потом что-то треснуло - это разорвалась ткань. Бочком-бочком я, как воришка, пробрался в хату, думая только об одном, чтобы разорванную штанину не увидела мама. О, горе! Она ловко ухватила меня за шиворот, всё сразу поняла и почему-то горько заплакала. Солдаты еле успокоили её, мигом отремонтировали порванные штаны.

...Через столько десятилетий помню её растерянную и заплаканную... И так жаль того нового моего костюма - первого в жизни. Ох, та проклятая изгородь возле нашей хаты. Она так подвела меня...

ПЕРВАЯ СТИРКА

Мой родной дядя Прокоп (из-за хромоты его не призвали на службу в армию), когда приходил в гости, задавал один и тот же вопрос:

- Ну когда пойдём стирать штаны, дорогой племяш?

Я долго не мог взять в толк: почему этот взрослый дядька всегда спрашивает об одном и том же. Не удержался и обратился к маме, вовсе не надеясь получить вразумительное объяснение, но ошибся...

Мама, голосистая деревенская женщина, обладала роскошным голосом и была известной в округе запевалой, особенно во время жатвы. Жнеи всегда просили её:

- Наталка, запевай!

Та никогда не отказывалась. Запевала... И тогда по всей округе разливался всеми узнаваемый её голос. Подхваченные жнеями песни слышались далеко от полей, где шла жатва. Кстати, мама слыла первой красавицей в деревне. Она, хитровато улыбаясь, сразу же разъяснила мучавшее меня недопонимание дядькиных шуток-ухмылок: в деревне Прокоп слыл зубоскалом и балагуром:

- Давно это было, тогда немцы ещё стояли в райцентре, - не спеша начала свой рассказ мама. - Одёжку мы стирали дедовским способом - золой. Немцы, охранявшие железнодорожный мост через Сож (приток Днепра), как известно, очень любили "яйки и млеко". За них у солдат можно было выменять жуткий по тем временам дефицит - соль и мыло. Правда, молодых девчат и женщин к ним не отпускали - мало ли что могло приключиться...

А вот мы, женщины постарше, - продолжала рассказывать мама, - хотя и побаивались ходить туда, но нужда заставляла. К концу войны фрицы стали терпимее к местному населению, по крайней мере, в нашей округе. Однажды и я за яйца и домашнее сливочное масло сумела произвести выгодный обмен. Принесла домой соль и один большой кусок хозяйственного мыла.

Его я положила на припечек, надеясь к Пасхе (когда вас, мелкоту, следовало одевать хотя бы в чистую одёжку) использовать по назначению.

К светлому празднику тебе мы справили костюм, сшитый, правда, из домотканного полотна. А ты, такой непоседа, где-то основательно заляпал свои штанишки. И чтобы я не ругалась, стащил этот кусок мыла, припрятанного для лучших времён, и отправился на пруд. Разложив штанишки, как заправская прачка, стал старательно их намыливать. Тёр до тех пор, пока от большого куска остался лишь обмылок.

Увидевшие это действо соседи и донесли на тебя - такого старательного маминого помощника. Ну не поднялась моя рука тебя отшлёпать по известному месту за такую "хозяйственную старательность". Вот дядя Прокоп и стал тебя постоянно подначивать. А ты не обращай внимания на это - он и отстанет, не будет больше донимать...

Вот таким образом я и узнал о первой в своей жизни самостоятельной стирке.

 

Митрофан Курочкин. Послевоенное детство

Некролог Памяти писателя Митрофана Ивановича Курочкина (1938-2020),

 

Страница "Литературного Кисловодска"

Страницы авторов "Литературного Кисловодска"

 

Последнее изменение страницы 16 Aug 2022 

 

ПОДЕЛИТЬСЯ: