Станислав Чугай. Касаточки

Было это в далёкие-предалёкие времена, но не так давно, чтобы забыть - в мою бытность студентом-биологом Донецкого университета, с сентября 1988 года по июнь 1993. В то время в конце каждого учебного года полтора-два весенне-летних месяца мы проводили на университетских биостанциях.

Вообще-то, по строгим университетским стандартам, это чудесное время называлось полевой практикой. И проходило оно под пристальным надзором преподавателей. в первую половину дня, когда происходил "учебный процесс". Процесс этот заключался в недалёких экскурсиях по биоценозам в окрестностях биостанции.

После обеда - неусыпный глаз "преподов" (так мы называли преподавателей) смыкался, и каждый был предоставлен самому себе. Преподы занимались своими делами - "сверяли учебные планы" на завтра и не очень беспокоили студентов. Главное, чтобы всё было тихо. Студенты - кто во что горазд - по-своему распоряжались своим свободным временем. Кто оформлял гербарии и коллекции насекомых, кто спал в тени или загорал на солнышке после "непосильных" утренних трудов.

Что касается меня, то я в компании таких же фанатов зоологии тире орнитологов - двух Андреев, Эдика и Лёши-гидробиолога, с биноклем и фотоаппаратом наперевес, - уходил до вечера на орнитологические экскурсии, чтобы "смотреть в оба" и слушать голоса птиц. Либо шёл с Лёшей на рыбалку "на вечерней зорьке" на старицу Донца. Шёл, чтобы послушать сумеречных певцов и крикунов.

Сразу после заката всё ещё поют некоторые дневные птицы, например, славка-черноголовка, птичка размером с воробья или чуть меньше. Её песня состоит из слышимого только с близкого расстояния тихого говорка и полнозвучного, громкого, довольно низкого флейтового свиста в конце. Славка-черноголовка - хороший певец, и весной её песня слышится с рассвета до сумерек. Однако, как только сумерки сгущаются, черноголовка замолкает. У нас она населяет леса с подлеском, опушки, вырубки, заросли по берегам рек, а также сады и парки городов. Летом в её питании преобладают жуки (преимущественно долгоносики и листоеды), клопы, мухи, перепончатокрылые, в частности, личинки пилильщиков, а также гусеницы и бабочки. В конце лета и осенью в пище значительную долю составляют плоды и ягоды (рябины, бузины, черёмухи, жимолости, бересклета, малины, ежевики и т.п.). Таким образом, черноголовка способствует распространению этих растений, так как семена в её желудке не перевариваются...

Но, несомненно, истинный маэстро ночи, распространённый повсеместно - обыкновенный или восточный соловей - это главный ночной певец мая.

Он может петь в любое время суток, даже в непогоду, когда замолкают на время другие птицы. Многие слышали его песню, но почти никто не видел, как он поёт, тем более, не наблюдал его хоть сколько-нибудь продолжительное время в природе. Объясняется это тем, что соловей - маленькая, размером не больше воробья, но гораздо стройней по фигуре, не броская, очень скрытная пичуга, обитающая в нижнем ярусе подлеска. Повадки соловья очень характерны.

Как и зарянка, он держится высоко на тонких расставленных ножках, опустив крылья и приподняв хвост. Дергая им, он порывисто кланяется и издает тихий, низкий, рокочущий звук "тррр", или же протяжный и чистый свист (однотонный, без повышения или понижения на конце). Песня - набор повторяющихся свистов и щелчков. Каждый элемент песни (колено), число которых может достигать 12, повторяется несколько раз. Крик - низкое "фиуить-трр". Иван Тургенев в рассказе "О соловьях", словами птицелова-любителя описал колена песни обыкновенного соловья...

Но сколько бы, и какой бы мастер слова не пытался передать словами всё разнообразие, колористику и фактуру пения соловья, у него вряд ли что-нибудь получится кроме слов. Точно так же, как словами пытаться передать музыку. Ею надо просто наслаждаться!

Соловей - влаголюбивая птица. Высокой численности он достигает в припойменных лесах. Излюбленные места его обитания в европейской лесостепи - припойменные и низинные влажные дубравы. Обыкновенный соловей гнездится в густых, тенистых зарослях калины, черемухи, крушины и жимолости в пойме реки, у небольшого ключика или лесного родника. Соловей охотно гнездится и в густых зарослях влаголюбивых трав. Важно лишь, чтобы под пологом травы, хорошо скрывающего птицу и притеняющего землю, оставалось голое, свободное от травы пространство. Лучшие условия такого типа возникают в зарослях крапивы, некоторых зонтичных и припойменных кустарниках. Прекрасный пример благоприятных гнездовых условий - тенистые по влажным низинным и овражным участкам заросли бузины. В лесной зоне соловей широко расселяется по поймам лесных ручьев и речек, низинным ольшаникам.

Ещё один замечательный певец - садовая камышовка. Голос этой маленькой невзрачной птички полон замечательных и разнообразных мелодий, а потому не специалисту, не сложно принять её за соловья. И она очень любит петь поздним вечером или ночью.

Вечером и ночью в прибрежных тростниках можно услышать трескучую песенку дроздовидной камышовки. Её выступление никак не назовёшь мелодичным, зато слышно её очень далеко. И это фоновый голос тростников и рогоза в сумерках, а в период размножения - круглые сутки!

Сверчок обыкновенный или кобылочка-сверчок - певчая птичка, чуть мельче воробья - обитает на равнинах, сырых и сухих лугах, болотах и по берегам рек. Самец и самка имеют одинаковую окраску. Пение звучит как продолжительное "зирррр" и напоминает стрекотание сверчков. Оно также напоминает песенку пеночки-трещотки, но выглядит ровнее и нежнее, без "металла в голосе". Его пение можно услышать и ночью, и даже ещё в конце августа - начале сентября, когда большинство других певчих птиц уже умолкает. Робкая птица передвигается охотнее всего по земле, избегает полётов.

Соловьиный сверчок и живёт, и "сверчит" непременно рядом с водоёмами. При этом, он не так скрытен и робок, как обыкновенный. При опасности, он коротко кричит "цик" и у гнезда "пит". Пение этой пичуги значительно глубже, чем пение обыкновенного сверчка, и имеет более короткие строфы, которые часто сопровождаются ещё более короткими, набирающими скорость элементами "тик-тиктиктик. ёрр". Его несложная, но очень милая песенка напоминает пение цикад где-нибудь на юге, но, пожалуй, оно тоньше и его музыкальная фраза гораздо продолжительней.

Речной сверчок, или кобылочка речная, вопреки своему названию, встречается не только на берегах рек и озёр, гнездится на краю богатых подлеском пойменных и заболоченных лесов, лугов или болот. Ему необходимо укрытие сверху и свобода передвижений внизу. Кустарники и деревья служат птице в качестве экологической ниши - физического пространства, занимаемого популяцией в экосистеме. Самец поёт на дереве на высоте от 5 до 8 м. После исполнения он камнем падает к земле, чтобы немедленно нырнуть в густую растительность. Пение речного сверчка состоит из ряда прерывистых, вибрирующих слогов "зер-зер-зер", напоминающих стрекотание саранчи. Чаще всего его можно услышать в вечерние часы, в сумерках и рано утром. В начале периода гнездования он поёт также в полной темноте.

Есть и другие таинственные звуки, которые можно услышать, пока направляешься к берегу водоёма. Всюду, где есть высокая трава - на лугах, любых злаковых полях, густо поросших кустарником болотах, засеянных пашнях и других открытых ландшафтах в умеренных широтах - можно их услышать. Начинаются они с вечера, и звучат всю ночь, до утра. "Крекс-крекс! Крекс-крекс!" - это крики коростеля. Эта птица метко звукоподражательно на латыни так и называется - Crex crex. Трещотку коростеля ни с кем не спутаешь! Но вот увидеть его крайне сложно. Размерами он сравним с дроздом или перепёлкой, телосложением несколько напоминает подросшего цыплёнка домашней курицы. Ведёт скрытный образ жизни, почти не показывается из зарослей высокой травы. Летает неохотно и только при крайней необходимости, однако во время миграции легко преодолевает тысячи километров, в том числе над морем и пустынями. Присутствие коростеля на гнездовом участке хорошо выдаёт территориальный крик самца, в безветренную погоду слышный на расстоянии до 1,5 км.

Сосед коростеля по полю или лугу, обыкновенный перепел, или перепёлка - ведёт наземный образ жизни, питается семенами и насекомыми, которые ползают по земле. Когда поспевают хлеба, перепела переселяются в поля, быстро откармливаются и сильно жиреют. Пища главным образом растительная (семена, почки, побеги), реже насекомые. Это единственная перелётная птица отряда курообразных. Перепела прилетают на юг в начале апреля, на север в начале мая. Всё зависит от погоды. Весной, когда прилетают перепела, их всегда слышно. Перепелов ценили за голос самца ("кричат" одни самцы, а самки только "тюрюкают"), имеющий, однако, мало сходства с теми звуками, которые принято называть пением, и разделяющийся на мамаканье (или ваваканье) и крик (или бой). Ваваканье "ва-ва" обыкновенно повторяется от одного и до трёх раз; крик "пить-пибить", состоит из трёх отдельных колен: "подъёма", "проволочки" и "отлива". Отлетают, смотря по широте, с конца августа по конец сентября.

В сумерках и по ночам на водоёме можно услышать низкий рёв водяного быка. Так кричит самец большой выпи (бугая) - птицы семейства цаплевых. Этнограф С.В. Максимов свидетельствовал: "В Одоевском уезде в зарослях реки Упы поселилась птица водяной бык, или выпь, невиданная здесь до тех пор и неслыханная. Не было сил разуверить крестьян в том, что этот ночной рёв, похожий на рёв коровы, не производит водяной черт". Некоторым голос выпи напоминает гудение ветра в трубе. С более близкого расстояния можно различить два колена: запевку - негромкое, высокое "и" или "ы", которое может звучать один, два или три раза, а вслед за ней сразу основной, громкий мычащий звук.

Голос малой выпи (волчка) можно услышать только с очень небольшого расстояния. Кажется, что кто-то ворчит - глухие, однообразные звуки "крро, крро..." или "врро, врро...", следующие один за другим с интервалом в 2-3 секунды. Поют в основном в сумерках. Другие звуки малой выпи - скрежещущее стрекотание, мелодичное, но напоминающее карканье "кэв".

Волчок - самая мелкая цапля, единственный представитель отряда аистообразных, у которого самец и самка отличаются окраской.

Сразу по прилёте обыкновенного погоныша можно услышать и днём. Но обычно его нехитрая песня начинается, как только последний луч солнца скрывается за горизонтом. Погоныша лучше всего слышно в апреле-мае, во время брачного периода. В это время ночью он издаёт характерные только для него звуки, хорошо слышимые на расстоянии до 1-2 км - мелодичный свист "уить... уить... уить". Птицы свистят ритмично, со скоростью примерно 60-110 раз в минуту. В остальное время они, как правило, ведут себя тихо, издавая негромкое "тук-тук". Погоныш предпочитает мелководные пресноводные водоёмы, влажные луга или болота, густо поросшие надводными растениями - тростником, камышом, ивняком, осокой, рогозом, вейником. Держится всегда скрытно; иногда лишь брачный крик самца выдаёт присутствие неподалёку птицы. Открытых пространств избегает, прячется в траве. По земле и по мелководью передвигается очень быстро, ловко маневрируя среди растительности. Плавает неохотно, однако в случае опасности может поплыть или даже нырнуть под воду. Летает всегда в одиночку; во время полёта шея втянута, а ноги неуклюже болтаются сзади. Активен главным образом в сумерки и ночью.

Малый погоныш живёт и поёт в тех же прибрежных зарослях, что и обыкновенный. Но он активен днём, показываясь прежде всего утром и вечером. Поэтому, он чаще чем его родственники-погоныши, попадается на глаза, но всё-таки увидеть и его большая удача, обычно - когда плавает у кромки тростниковых зарослей. Самец "поёт" преимущественно на рассвете. Призывный крик звучит как "квек-квек". У самки без пары есть собственный призывный крик, звучащий как "пёк-пёк-пёлл" или "кик". И потому только по голосам, услышанным на вечерней зорьке и ночью можно узнать, какие погоныши живут именно в этих тростниковых и рогозовых крепях.

Курочка камышница или болотная курочка - небольшая, размером с голубя, водоплавающая птица, близкий родственник (из семейства пастушковых) коростеля, большого и малого погонышей. Типичный обитатель разнообразных водоёмов со стоячей или проточной водой и заболоченными, заросшими берегами. Обычно ведёт скрытный образ жизни - несмотря на большую распространённость, эту птицу бывает трудно увидеть в дикой природе. Они избегают даже сообщества других птиц, в том числе и того же вида. Камышница - обычно молчаливая птица, однако способна издавать ряд громких и резких звуков. Среди них можно выделить низкочастотный стрекочущий крик, несколько напоминающий треск сороки - вроде "кик-ик-ик" или "крррук". Другой звук односложный, но такой же громкий и резкий - "киик" или "киррк". Настороженная птица издаёт более тихое "курр". Во время полёта либо весной в ночное время камышницы кудахчут в быстром темпе: "крек-крек-крек".

Серая или обыкновенная неясыть - ночной хищник - населяет старые лиственные и смешанные леса Палеарктики. Но часто она встречается и в хвойных лесах, а также в лесных хозяйствах. Благодаря умению приспосабливаться, серая неясыть может проникать даже в городские пространства (парки и сады). Крик серой неясыти - это издаваемое самцом длинное трехчастное завывание "хууу-уухуухууу-уу", слышное преимущественно в периоды спаривания и осенью. Самка издаёт резкий короткий звук "кьюит" или "вик-вик-вик!". Для птенцов характерен сиплый звук "пси-ип", которым они просят родителей дать им пищу. Несмотря на то, что серая неясыть - довольно распространённый вид, я никогда до полевой практики первого курса, её не видел и не слышал. Я решил, что должен непременно увидеть неясыть. Но увидеть её тогда мне так и не довелось. Получилось только услышать. А увидел я всего лишь выводок ушастых сов. Но я не расстраивался: "на безсовье и ушастая сова - филин!", сказал я себе. Гораздо позже, уже закончив университет, я увидел в природе не только серую неясыть и ушастую сову, но и филина, услышал голоса очень редких евразийских сплюшек. И всё это, практически, в одном месте, в самом отдалённом и глухом пригороде Днепра.

Я хотел послушать соловья, камышовок (дроздовидную, большую, малую, тростниковую и, если повезёт, камышовку-барсучка), сверчков (обыкновенных, речных и соловьиных), увидеть варакушку, зарянку и услышать их пение. В то время у меня была идея-фикс научиться отличать камышовок по голосу, услышать и увидеть сверчков. Ещё хотел увидеть кого-нибудь из "невидимок" болотной орнитофауны. И всё это у меня, за редким исключением, получилось!

Были среди нас и такие парни, которые перед поступлением в Донецкий прошли "университеты" советской армии и военно-морского флота и растеряли там вместе с мозгами остатки школьных знаний. Таким, чтобы возобновить хоть какое-то подобие разумной деятельности, требовался Подфак (Подготовительный факультет). После Подфака можно было поступить в Донецкий университет по льготному проходному баллу. Они держались особняком, чтобы не умалять своего достоинства, редко ходили на экскурсии и, в основном, ничего не делали. Армия оставила глубокий след в их жизни и сознании. Так что по вечерам они пили местное пиво под гитару и бесконечные рассказы про "духов", "салаг" и "дембель", а также про Казахстан и Туркмению, Балтику и Северный флот.

Про Балтику и Северный флот рассказывал, самый старший из нас, отслуживший три года матросом, Кубрик, к счастью, не Stanley. Но, скоро он стал "Уррием" (Urrie). Иначе его никто не называл. Тогда мне казалось, что это его имя. Со временем я узнал, что его звали Юра. А Уррий - персонаж детского фильма "Приключения Электроника", 1979 года, гениально сыгранного Николаем Караченцевым. Пройдя через Подфак, он оказался со мной на одном курсе, но если я был 1971 года рождения, то он - 1965. Это был щуплый лысеющий, но с волосами до плеч, добродушный человек, вечно в тельняшке и вечно "под мухой". По слухам, служил он на ракетном крейсере и там матросам выдавали по ведру чистого спирта в день, для мытья пола в ракетном отсеке и протирки всяких приборов. Не знаю правда это или вымысел, но пил он изрядно. Когда через пять лет его младший брат пошёл по стопам старшего и тоже поступил на биофак, никто иначе, как Уррием-младшим, его не звал.

Гена служил на Иранской и Афганской границах. Его мечтой всегда было выращивать тюльпаны, и первые луковицы Гена привёз из высокогорий Средней Азии. Но, в течение первого курса он понял: чтобы заниматься любимым делом, вовсе не обязательно заканчивать университет, и не стал сдавать даже первую сессию. Так что и на биостанцию в Яцкое он просто приезжал в гости на выходные. А жаль, был он хороший парень! И мы до сих пор общаемся в социальных сетях.

Сергей-Босс на нашей первой летней практике никак не мог отойти от осознания себя, как "дедушки советской армии". Второй по старшинству, после Кубрика, 1966 года рождения, он считал себя вправе командовать нами. Как-то раз, в общей мужской комнате нашей биостанции в Яцком, когда, как обычно, зашёл разговор о дембеле, ему показалось, что я неуважительно его перебил. Недолго думая, через ряд кроватей, он метнул в меня тапок... Правда, не попал. На следующее утро Сергей потребовал, чтобы я принёс ему его метательный снаряд, а после моего отказа, долго прыгал на одной ноге. Тапок куда-то завалился. Я считал его туповатым неучем и называл - Bos primigenius (первобытный бык). Но за время нашей учёбы Серёга оттаял душой от армии, и оказался умным и дружелюбным человеком, которого я искренне зауважал, и мы сдружились. К тому же и женился он на первой красавице факультета, на два курса моложе нас. Дружили мы до тех пор, пока в 2010 году, Сергей (по бизнесу) не уехал в город, на берегу реки Лужи (бассейна Оки), на гербе которого - бурый медведь с алебардой на плече, где-то к северо-востоку от Калуги, то есть - глухомань. С тех пор след его затерялся...

Грек Рома из Мариуполя, с одной стороны считал себя гением, потому что обладал недюжинными математическими способностями, с другой он всячески заискивал перед компанией бывших служак и пытался к ней примазаться. Роднило его с ними только то что ещё со школы он был законченным алкоголиком. Я думал, что он ещё в университете допьётся до белой горячки, либо цирроза печени. Но он как-то умудрялся сдать все экзамены и зачёты, хоть и не в сессию, но на отлично! Оба его родителя (и мама, и папа), были кандидатами физико-математических наук и работали в каком-то местном мариупольском НИИ. Порой они приезжали на время сессии, чтобы вставить непутёвому сыну мозги и вывести его из очередного запоя. До сих пор не понимаю, что он забыл на биофаке? Но после окончания университета, он закодировался, стал "трезвенником", и уехал работать преподавателем в один из крупнейших греческих университетов. Надеюсь, он так и не вернулся свой родной город!

В один из теплых майских вечеров полевой практики после первого курса, когда приятно пахло костром от "самопровозглашённого" мангала, с жарившимися на нём половинками курицы, слишком упитанной, чтобы быть привезённой из Донецка, откуда ни возьмись, появился на треть заполненный молочный бидон с брагой. Бражка была прохладная, с приятным кисло-сладким, не слишком резким, вкусом. Как в лучших ресторанах Манилы и Куала-Лумпура, подавали её в пол-литровых и литровых жестяных кружках, сделанных из отмытых консервных банок из-под томатной пасты, а пить полагалось через длинную соломинку из стебля тростника.

Когда все дошли до необходимой кондиции, сложилась достаточно романтическая атмосфера, кто-то вынес на воздух гитару, - "пускай подышит"! После пробных трёх аккордов нестройный хор голосов наших бывших вояк запел песню на стихи Сергея Есенина:

И тут я был вынужден удалиться, поскольку был ещё самым трезвым, и не хотел остальным портить вечер, но не ожидал такого дремучего невежества от вроде бы не самого неизвестного русского поэта и певца русской деревенской жизни! Я пошёл побродить по окрестностям... а мне вдогонку взахлёб неслось:

Для начала, касаемо "плачущих глухарей", не знаю, где поэт подслушал плач этих сильных, красивых птиц и чем они были опечалены? Названием "глухарь" птица обязана известной особенности токующего в брачный период самца утрачивать чуткость и бдительность, чем часто пользуются охотники. Глухарь полигам. В брачный период (в марте-мае) токуют, устроившись на земле и на деревьях. Иногда токуют летом, осенью и даже зимой. Ранней весной глухари, до того времени державшиеся поодиночке, собираются в известных частях леса, причём из года в год в одних и тех же местах, на так называемых, токовищах. Здесь ранним утром самцы начинают токовать, то есть издавать звуки, похожие на щелчки или треск деревянной трещотки. Затем после главного "удара" следуют особые шипящие звуки, похожие на точение железных предметов, - глухарь "точит", его песню можно изобразить, как "чуфык-чуфык-чуфык". Слышная для человеческого уха часть брачной песни распространяется на 500 м, а инфразвуковая - на километр. В остальное время он очень осторожен, молчалив, обладает прекрасным слухом и зрением.

Дальше - больше! "Плачет... иволга, схоронясь в дупло". Во-первых, вокализация самца иволги включает в себя несколько непохожих друг на друга вариаций. Издалека слышен низкий, мощный, мелодичный звук, так называемый флейтовый посвист, состоящий из 3-4 слогов: "фиу-лиу-ли". Иногда издаёт резкий и совсем не музыкальный крик, напоминающий громкое мяуканье испуганной кошки. На расстоянии почти не разобрать другой типичный для иволги крик: серию отрывистых скрипучих звуков "гигигигиги", как у соколов. Никаких "плачущих" звуков. В брачный период самец ведёт себя демонстративно - прыгает с ветки на ветку, летает вокруг самки, преследует её, совершает в воздухе "нырки", активно щебечет и свистит, распускает хвост и хлопает крыльями. Привлечённая самка отвечает свистом и вертит хвостом. Самец охраняет свою территорию - между конкурирующими самцами нередки ожесточённые драки. Во-вторых, иволге "хорониться" незачем! Эта птица, размером немного крупнее обыкновенного скворца: длина 24-25 см, размах крыльев около 45 см. Оперение самца, - мягко говоря, нескромное: яркое, золотисто-жёлтое с чёрными крыльями и чёрным хвостом. По краю хвоста, а также на крыльях видны небольшие жёлтые пятна. От клюва к глазу идёт чёрная полоса, называемая "уздечкой" - в зависимости от подвида она может заходить за глаза либо нет. У самки зеленовато-жёлтый верх и белёсый низ с тёмными продольными пестринами. Крылья зеленовато-серые. Клюв у обоих полов бурый или красновато-коричневый, достаточно длинный и сильный. Радужная оболочка красная. В-третьих, иволга - не дуплогнездник! Гнездо представляет собой неглубокую висячую корзиночку с широкими овальными краями, обычно сплетённую из полосок луба, сухих стеблей трав и бересты. Изнутри гнездо выкладывается листьями, пухом, паутиной или обрывками мягкого мусора, оставшегося после человека. Как правило, гнездо расположено очень высоко над землёй, в развилке тонких горизонтальных веток, далеко от ствола. Оно хорошо крепится, чтобы сильный порыв ветра не мог его унести, и маскируется в листве кусочками мха и стебельками трав.

И наконец, лучше бы поэт просто рассказал, как он хочет унести чью-то пьяную женщину "до утра в кусты", изодрав в клочья на ней фату колючим кустарником, - так было бы честнее! Без всех этих плачущих глухарей, тетеревов и фазанов. И сумасшедшей иволги, глубоко забившейся в чьё-то дупло!

ДРУЗЬЯ. "ПРЕПОДЫ".

На младших курсах практика делилась на две части. Первая - ботаническая, когда студенты, возглавляемые доцентом-ботаником, носились по лесам и долам, вооружённые рамками гербариев, формата альбомного листа. Вторая часть практики посвящалась зоологии: в основном энтомологии, акарологии - "великой науке" о почвенных клещах, в которой каждый студент за практику мог открыть два-три новых "неизвестных науке" вида этих микроскопических тварей и, наконец, зоологии позвоночных. Тогда студенты, вооружались сачками, морилками для насекомых и палками-копалками, а некоторые - и биноклями. И бродили они по сосновым борам и дубравам, лугам, берегам рек, ручьёв и болотцам в долине Северского Донца. Либо по Кривой косе, которая в виде девятикилометровой песчаной сабли, намытой морскими течениями, вдавалась в Азовское море от его северо-восточного побережья. В Донецкой области Кривая коса - зоологический памятник природы местного значения.

На старших курсах практика проходила у всех по отдельности только по основной специальности. Физиологи человека и животных ("физчижники") и физиологи растений ("физрастники") сидели в Донецке, не выходя из корпуса факультета на Щорса, 46. Всегда в белых халатах (не всегда чистых). Первые резали и кололи лабораторных крыс, заражая их раком. Вторые, в подвале, мыли литровые бутылки из-под молока, стерилизовали их в автоклавах и раскладывали по ним мицелий грибов, смешанный с зерном, опилками и хлопковым орешком. Энтомологи и акарологи, в основном девчонки, "косили" сачком высокую траву в полях и лугах, либо гонялись с ним за бабочками, брали пробы почвы и загорали на биостанциях. И, наконец, орнитологи - два Андрея (чтобы различить между собой, мы называли их Сюр и Зелёный), Эдик, я, и Лёша-гидробиолог. Иногда к нашей компании "пришвартовывался" Саша из Мариуполя. После окончания университета Саша жил в Мариуполе и в последние годы работал на "Азовстали": руководил небольшим цехом, в котором была гидропоника, выращивали грибы и разводили мозамбикских тиляпий. Сейчас судьба его неизвестна.

Большинство важнейших наших экспедиций и орнитологических экскурсий вдохновлял, организовывал и возглавлял кандидат биологических наук, доцент кафедры зоологии биофака ДонГУ Леонид Иванович Тараненко.

Харьковчанин Сюр был единственным из нас, кто занимался орнитологией ещё до университета. Он знал многих харьковских орнитологов и сознательно пошёл в Донецкий университет, чтобы попасть к Тараненко. Как человек разносторонний, он занимался всем, к чему лежала душа: орнитологией, бодибилдингом, живописью и графикой в стиле сюрреализма, а позже - и аграрным бизнесом. Увлёкся художественной фотографией, и ради этого с фотоаппаратом посещал страны Северной Африки и Ближнего Востока. Он - единственный, кто до сих пор систематически занимается бёрдвочингом. И единственный из орнитологической компании (из тех, кто остался в живых), с кем я до сих пор поддерживаю тёплые, дружеские отношения.

Зелёный назывался так потому, что был похож на персонажа мультфильма по повести Кира Булычёва "Тайна третьей планеты" - всегда печального бортинженера Зелёного. "Ну, что у нас плохого?" - со вздохом спрашивал он. По другой версии Зелёным он назывался просто из-за зелёной штормовки с красным подбоем, в которой Андрей ходил всегда и везде, пока мы были абитуриентами. Но может были и другие, неизвестные мне, причины. Ходили слухи, что Андрею прозвище это дала острая на язык девчонка.

В Совке только в семьях и в кругу очень хороших друзей, где любили и уважали друг друга, людей называли по именам. В любом коллективе: в школе, армии, других "университетах" жизни, а также на любой работе, за глаза, у всех в ходу были клички (погремухи, погоняла), в разной степени обидные. Их происхождение, порой, лежало на поверхности, но часто о нём сложно было догадаться. Например, физика, кандидата наук, грека по происхождению, все звали Бяша, что произрастало из его фамилии, а преподавателя политэкономии и научного коммунизма (такие науки существовали только в СССР), доктора наук, тоже грека, называли Гыгымон - из-за слова-паразита. Преподавателя философии, милейшую женщину, лекции которой очень нравились нашей компании, а для девочек были выше их понимания, прозвали Мня-Мня - из-за дефекта речи. Навязанную нам преподавательницу педагогики заслуженно называли Урина. На её лекциях студенты третьего курса переписывали отвратительные брошюры по уринотерапии - таким образом она контролировала их присутствие! Кто не сдавал этой блаженной в конце полугодия определённого количества переписанных брошюр, тому не удавалось сдать зачёт с первого, а то и со второго раза. Зимние каникулы были безвозвратно испорчены!

Приехал Андрей Зелёный из далёкого города Тольятти, что на Волге, но с Донецком его связывали родичи, обитавшие в Снежном. Зелёный был личностью творческой, даже, не побоюсь этого слова, поэтической, но неформального склада, по-пацански, я ему не раз говорил: "твои таланты, да в мирное русло!". Например, он рассказывал похабный стишок о российско-польской войне и Иване Сусанине:

Любил он и песни на стихи Сергея Есенина, под гитару распевал: "Я московский озорной гуляка", "песню о плачущих глухарях" и т.п. По результатам полевой практики после первого курса, его чуть не выгнали из-за "не в меру похабных" частушек, которые он в соавторстве с греком Ромой написал и затем спел дуэтом под гитару у вечернего "пионерского костра" в присутствии дам и преподавателей. Как я и предсказывал, все лавры достались Роме, а тумаки - Андрею, как "автору хулиганской выходки", потому что он ещё и аккомпанировал - у него была гитара. Но, что касается учёбы, он был не худшим студентом, и потому, а также благодаря заступничеству нашего общего научного руководителя, его пощадили.

По окончании университета он вернулся в родной город, и даже какое-то время работал в Жигулёвском заповеднике. Но, как я слышал, занялся бизнесом и переехал в Москву, с тех пор он пропал с моих радаров.

Про Эдика, кроме того, что он звёзд с неба никогда не хватал, я ничего не могу сказать, хотя жил он в городке Комсомольское (с 12 мая 2016 - Кальмиусское) Донецкой области, пока не перебрался в Донецк, а сейчас обитает где-то под Киевом.

К слову сказать, Лёша-гидробиолог влился в нашу компанию, начиная с летней сессии первого курса. В университет он поступил в обычном порядке, без подфака, на два года раньше нашего. Но, поскольку в детстве Лёша был хилым и болезненным очкариком, то и пошёл в школу с восьми лет. За это судьба отыгралась на нём, не дав закончить первый курс университета, - он так и не успел сдать летнюю сессию. С весенним призывом Алексея забрали в армию. Служил он в стратегических ракетных войсках, в глухом сосновом лесу где-то в Прибалтике, о своей службе рассказывал не много. Говорил он только, что у него там было много свободного времени, и он употребил его, чтобы стать терминатором - машиной для учёбы и накачивания мускулов. Получилось так, что сразу после "учебки" в ракетных войсках его поставили на "ответственный пост" - ухаживать за свиньями. В его обязанности входило утром и вечером чистить хлев и кормить их три раза в день. В той ракетной части Советской Армии, где служил Лёша, кормили свиней порошкообразным белковым концентратом (достигая полной автономности на случай атомной войны). Он давал "просто офигевающий" прирост мышечной массы, и не только у свиней. В свободное от чистки хлева и кормления свиней время Алексей накачивал мышцы и повторял то, что изучил на первом курсе: физику, математику и английский. Кстати, язык ему очень пригодился в последующем, когда на четвёртом курсе его послали учиться в университет города Санта-Клара, США, по обмену студентами. И, хотя за время пребывания в Америке, мой друг Лёша немного отстал от нашей университетской программы, а потом ему ещё пришлось потратить массу времени и сил на развлекушки девушки-студентки, приехавшей оттуда с ответным визитом, он всё-таки закончил Донецкий университет с красным дипломом. Как и мне, ему ни дня не довелось работать по своей первой специальности, как и я, он мечтал о другой работе и жизни. Но случилось так, что мы оба попали в жернова на сломе эпох - в середине 1990-х. Они поставили нас перед тяжёлым выбором: либо дальше идти за своей мечтой и разрушать всё вокруг, либо взять свою волю в кулак и попытаться выжить, изменив себе. Мы оба так поступили, и оба добились успеха в другом "деле жизни", о чём всегда страшно сожалели. Несколько раз в последующем наши пути пересекались. Два незабываемых года я работал его заместителем в Донецкой дирекции одного из крупнейших западных банков (где он был директором). Затем наши пути опять разошлись. Но мы дружили до самой его смерти в 2010 году.

Ещё один мой незабываемый друг прожил со мной в одной комнате на 12 этаже в университетском общежитии N2 четыре года, начиная со второго курса. Это был Толик из Волновахи. Как и я, он поступил в университет сразу после школы, к счастью, миновав другую школу - Советской армии и ВМФ. Он был тихим, увлечённым учёбой студентом. Но если я был орнитологом, то он - генетиком и флористом грибов. Больше всего на свете с детства он любил бродить по посадкам в окрестностях Волновахи со своими тремя собаками: одной огромной, стареющей русской гончей и двумя непоседливыми жесткошерстыми фокстерьерами. Благодаря этому он стал хорошим ходоком. Отец его был фермером и охотником, приучил сына ориентироваться в природе и не бояться заблудиться. Иногда летом, по посадкам и байрачным лесам, полям и степям Толик заходил очень далеко от дома и ночевал под открытым небом. Бывал он и в Великоанадольском лесу - одном из первых опытов степного лесоразведения, в основном, на сборе грецких орехов, немалые рощи которых составляли значительную его часть.

Великоанадольский лес - лесной заказник государственного значения площадью больше 2,5 тысяч гектаров. В заказнике преобладают смешанные насаждения дуба обыкновенного, ясеня, клёна, граба, липы. Встречаются берёза, тополь, крымская и обыкновенная сосна, амурский бархат, европейская лиственница, каштанолистный и грузинский дуб, грецкий орех, софора японская. Лес расположен в Волновахском районе Донецкой области. Великоанадольский лес организован как образцовое и учебное лесничество в 1843 году Виктором Егоровичем Граффом. По заданию Лесного Департамента Министерства государственных имуществ, он должен был испытать возможность создания искусственных лесных насаждений в голой безводной степи, руками переселенцев (менонитских колонистов). К 1840-м годам они успешно разводили рощи в степях Причерноморья. Низшая лесная школа при лесничестве просуществовала до середины 1860-х. Число учеников (набираемых из крестьянских мальчиков) доходило до 120 человек. К концу 1870-х годов уже пять лесничеств в Екатеринославской губернии ежегодно сажали около 400 десятин леса, и 11 лесничеств Херсонской - около 350 десятин. В 1892-1898 годах лесничество стало одной из опытных площадок Особой экспедиции Лесного департамента по испытанию и учету различных способов и приёмов лесного и водного хозяйства в степях под руководством профессора В.В. Докучаева. Во времена Докучаева в лесничестве уже работали: лесовод, почвовед и геоботаник, геолог и гидролог. В годы моего студенчества в заказнике был Великоанадольский лесной техникум, многие выпускники которого позже поступили в Донецкий университет и Музей леса.

Толик оказался хорошим другом и комфортным соседом, аккуратным во всём, не устраивавшим проблем и бардака. На все выходные и праздники он уезжал домой в Волноваху и привозил из дому всякие домашние вкусности: пироги и шарлотки с вишнями, яблоками и всяким разным вареньем-повидлом - от мамы, жареную зайчатину, мясо дикого вепря, карпов, лещей и карасей - от папы. На старших курсах и уже после окончания университета мы с Толиком увлеклись тихой охотой: облазили все грибные места в долине Северского Донца и Чёрного Жеребца - его левого притока. Собирали маслята, белушки, желтушки, белые и лисички в молодых соснах в районе Ямполя. Маслята же, боровики, подосиновики, подберёзовики и польские, чёрные грузди и чудесные рыжики - в окрестностях станции Брусин, Донецкой железной дороги, близ хутора Старый Караван и курортного посёлочка Щурово, расположенных на Северском Донце в районе Голубых озёр. Ну, а сыроежек, "на безгрибье", можно было собрать по два ведра, не сходя с одной поляны. С Толиком мы впервые определили "ужасную" фиолетовую рядовку, которая бывает от серой и бледно-голубой до фиолетово-чёрной, как съедобный гриб, и стали брать её во все свои грибные уловы. Она оказалась исключительно вкусным для жарки с картошечкой грибом, даже не требующим предварительного отваривания. Собирали мы и такую же вкусную для жарки серую рядовку (не стоит её путать с белой ложной - абсолютно несъедобной).

Зонтик пёстрый или большой - пластинчатый гриб, огромная шляпка которого, как гигантская отбивная, ложится на всю сковороду. Их хорошо поджаривать в яичном кляре, с солью, молотым душистым перцем и луком. Обычно зонтики не берут, или того хуже - топчут их, сбивают шляпки, потому что невежественные люди путают их с мухоморами. А между тем, в Прибалтике их едят даже сырыми. Я попробовал - непередаваемый нежный вкус и орехово-грибной аромат!

Из ранее относимых к условно-съедобным, интереснейший гриб - свинушка тонкая. Его мы не брали потому, что всегда были с уловом настоящих съедобных грибов. Но этот мясистый и местами массовый гриб, который после отваривания в двух водах, может представлять интерес для трезвенников и людей, ни разу не травившихся грибами. Впервые ядовитость свинушки была отмечена в октябре 1944 года: немецкий миколог Юлиус Шеффер после употребления свинушек в пищу почувствовал недомогание (развились рвота, диарея, лихорадка) и скончался через 17 дней от острой почечной недостаточности. Но, в изданной в 1980 году в Сибирском отделении издательства "Наука" книге "Грибы - друзья и враги леса", свинушка тонкая была отнесена к съедобным грибам сибирских лесов, при этом отмечалось, что свинушки являются малоизвестными съедобными грибами. Ещё в 1980 году эти грибы многими справочниками считались вполне пригодными для заготовки. В 1981 году в Польше завершилось десятилетнее исследование случаев отравления свинушкой, которое показало следующее: в 93 из 109 случаев отравления свинушкой пациенты попали в больницу, трое из них - умерли. Как выяснилось, этот гриб - естественный фильтр, быстро накапливающий в плодовом теле вредные вещества. Содержание тяжелых металлов и железа в нём в 800 раз больше, чем в окружающей среде. С любым видом алкоголя и, если ты уже когда-нибудь получал хотя бы лёгкое грибное отравление, свинушка перестаёт быть условно-съедобной, даёт стремительную аллергическую реакцию. В середине 1980-х швейцарский врач Рене Фламмер обнаружил антиген свинушки, способный вступать в химическую связь со структурами клеточных мембран. Он "прилипал" к мембране эритроцитов и тем самым провоцировал острые аутоиммунные реакции. С тех пор свинушка была отнесена к смертельно опасным грибам. Но мы, биологи, в начале 90-х об этом простом факте ещё и слухом не слыхивали, потому что жили в Совке - самой закрытой и недоверчивой стране в мире!

ГЛАВА 4
НАРУШИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ

Вся наша учёба в университете, кроме каникул, состояла из лекций и проработок. В течение учебного года было две сессии: зимняя и летняя, во время которых мы сдавали экзамены. Через 2 - 3 дня после летней сессии, необходимых для того, чтобы возле деканата вывесили результаты сданных (либо не сданных) экзаменов, начиналась полевая практика, и мы уезжали из Донецка. В городе, чтобы добраться от общаги до факультета и обратно, существовало два маршрута: первый с улицы Розы Люксембург, где находились общежития, пешком можно было дойти до биофака на параллельной улице Щорса; если на обратном пути от факультета хотелось зайти в магазин или столовку, то можно было пойти обратно по Щорса до здания с красным фасадом и портиком с непропорционально-толстыми колоннами. Это был ДИСТ (Донецкий институт советской торговли). Там в дешёвой (за счёт использования бесплатного студенческого труда) столовке, можно было хорошо пообедать за 75 копеек. Стипендия у тех, кто её получал, была тогда 40 руб. Можно было подняться по одной из перпендикулярных улиц от Щорса до Университетской, сесть в забитый до отказа троллейбус, доехать до главного корпуса университета и по Гурова спуститься к общежитиям. Но в забитый троллейбус далеко не всегда удавалось влезть. Если не хотелось ехать на ступеньках, расплющенным, как цыплёнок табака среди мокрых либо от пота, либо от снега (в зависимости от сезона) тел, приходилось несколько остановок идти пешком. И тогда путь биологов лежал мимо Областной администрации, здание которой было расположено в прекрасно благоустроенном сквере: зелёном, с лавочками, фонарями и фонтанами - на углу проспекта Мира и Университетской.

Как-то раз, после пересдачи последнего диффзачёта по анатомии человека, который, кстати, по сложности не уступал экзамену и после него многие навсегда расставались с мечтой о высшем образовании (у очень принципиального профессора Попова), мы с Сюром присели в этом сквере на лавочку, чтобы перевести дух. Оба мы были первокурсниками, только что сдавшими первую в жизни летнюю сессию, и окрыленные этим. Казалось, нам море по колено и подвластны стихии! Если бы мне сказали тогда: "Ты - Громовержец, метни молнию!" - я бы, наверное, метнул, правда не знаю точно из какого места... И вот в таком настроении, сидели мы и слушали пение городских птиц. Но не слышали мы никого, кроме одинокого залетевшего в этот угол сквера щегла, да незатейливых песенок большого количества самцов зеленушек. Уж такого незатейливого, что мы с другим Андреем - Зелёным, как-то раз, когда впервые услышали песенку зеленушки, прозвали её "самолёт" за звук, похожий на тоненький звучок пикирующего бомбардировщика, постепенно понижающейся в тоне, жужжащее "иииии"! Поскольку зеленушка птичка территориальная, она занимает определенный участок местности, в центре которого находится гнездо. В том сквере не было ничего кроме декоративных радиационных мутантов - войлочных рябин, ив, а также невысоких, но густых ёлочек. И мы решили, что вот там-то и гнездятся те самые зеленушки. Когда-то Сюр рассказал мне, что он собирает коллекцию птичьих гнёзд. Сейчас же он добавил, что зеленушечьего гнезда в его коллекции как раз нет. В нашем измученном учёбой мозгу моментально созрел план - прийти в этот же сквер вечером, часов в одиннадцать, когда никто не будет нам мешать и позаимствовать у зеленушек пару гнёзд, если в них не будет яиц или птенцов. На худой конец, нам сошли бы и прошлогодние гнёзда. Договорившись так, мы пошли в общежитие и легли спать. Вечером, взяв с собой моего соседа Толика, мы отправились исполнять наш замысел.

В то время в Донецке летом в десять часов вечера уже выключали уличное освещение, оставалось оно до полуночи только на центральных улицах, таких, как Университетская и Артёма. С собой мы взяли фонарики и коробки для гнёзд, но, чтобы не смущать случайных прохожих, наша троица оделась максимально неброско, то есть во всё чёрное. Площадь перед Облисполкомом была полностью погружена во мрак, да и во всём здании едва ли горело одно окошко на самом верху. Все обстоятельства складывались в нашу пользу. Однако мы не учли некоторых нюансов, а именно, что три фонарика, шарящих в кромешной тьме под ёлочками у самого режимного объекта в городе, не могли не вызвать подозрений. Нас кто-то увидел и вызвал патруль... Хорошо ещё, что обычных ментов, а не какой-нибудь "ОМОН" или "Альфу". И нас задержали. Но в отделение тогдашней милиции препровождать не стали. После недолгого обыска и взятия объяснений, поняв, что у нас нет ни оружия, ни взрывчатки, а только коробки для гнёзд и что мы студенты-биологи (ещё и студенческие билеты у нас оказались при себе), нас отпустили восвояси. Велели только, чтобы мы никогда больше, ни при каких обстоятельствах, не лазили по ночам на площади перед Облисполкомом.

Однако на следующий день нас вызвали в деканат. Микробиолог, декан факультета Липницкая, сразу же поняла, что мы немного не от мира сего. Хотя и была лет она 50 - 55, но ещё помнила свою фанатически посвящённую науке молодость. В результате нас пожурили, сказали: "Больше не попадайтесь!" и дали в руки совки и веники, чтобы мы надолго запомнили, что с властью лучше не шутить.

Глава 5
ТОЛИК. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

Научный руководитель Толика, кандидат биологических наук, доцент кафедры ботаники Петров, был не только флористом грибов, но ещё и преподавал математические методы в биологии. Этот универсальный инструмент применим в любых разделах биологической науки, особенно при написании серьёзных, математически обоснованных работ. На петровских лекциях многие сидели с немного обалдевшим выражением лица, обозначавшим только одно: "Хоть бы на экзамене пронесло!" Каково же было облегчение большинства студентов, когда они узнали, что по "мат методам" предстоит не экзамен, а обычный зачёт. Мне предмет был искренне интересен, и я при его помощи даже оспорил "универсальную" формулу, которую вывел Райво Мянд в своей книге "Внутрипопуляционная изменчивость птичьих яиц" для описания закономерностей этой изменчивости. Помню, что при использовании метода подстановок, формула теряла всякий смысл. По простоте душевной, я написал прибалту Райво письмо, в котором пытался дискутировать с ним. Может быть, он разъяснит мне, в чём я не прав? Ответ на него я жду до сих пор... Толик же относился к своему научному руководителю с большим уважением. И потому ему было бы не к лицу быть не первым в этой области. В "мат методах" он разбирался досконально и отвечал в любое время на любой мой вопрос. Потягаться с ним в этом мог только Рома из Мариуполя, который после окончания университета сам преподавал в университете г. Салоники, в Греции.

После университета, знания, полученные моим другом и соседом по общаге, пригодились ему, когда он работал в Лаборатории гигиены труда работников транспорта, НИИ Профзаболеваний и гигиены труда, затем в Лаборатории Иммунологии, НИИ Травматологии и ортопедии. В голодные девяностые, когда каждый выживал, как мог, и мне ради того, чтобы хоть как-то заработать на хлеб, пришлось работать слесарем в горловском "Горгазе" и продавать вязаные костюмчики и шапочки для малышей по детским садам, Толик сидел ночами и за бесценок просчитывал большие массивы данных, полученных в результате различных измерений, прослеживал закономерности и делал выводы для написания кандидатских и докторских диссертаций его коллег. И хотя написанные им диссертации проходили "на ура", сам он так и не защитился. Последние три года перед 2014, он преподавал гистологию в Донецком Медуниверситете. И это было увлекательнейшее время, проведённое в коллективе единомышленников, под руководством разумного начальника, позволявшего развиваться в науке и творчестве, пока весной-летом 2014 всё не рухнуло.

В период с 1971 по 1975 годы, когда в должности декана биологического факультета работал выпускник Ростовского университета Виталий Иванович Харченко, студенты-биологи и преподаватели выезжали на практику на побережья Белого, Баренцева и Охотского морей и на Дальний Восток СССР - в Приморский край. Именно о таких экспедициях, именно в такие дальние дали мечтал я, когда поступал на биофак! Но в то время, когда я был студентом, биофак, как весь Донецкий университет, как и вся страна, постепенно начал приходить в упадок, и о дальних экспедициях не приходилось и мечтать.

Весной 1989 года мне пришло письмо, кажется из Биолого-почвенного факультета (или с кафедры Почвоведения - точнее уже не вспомню) МГУ имени Ломоносова с предложением поучаствовать в качестве рабочей силы в комплексной советско-датской эколого-этнографической и археологической экспедиции "Берингия" на побережье Камчатки, Курильских и Алеутских островов. Начаться экспедиция должна была в сентябре 1989 года, и продлиться ещё год - до августа 1990. Предполагалось, что на её время я возьму академотпуск. И хотя они прославили свои имена тем, что в 1991 году нашли могилы Витуса Беринга и ещё пяти моряков из его команды, всё же для меня это было слишком! Я отказался, о чём никогда не сожалел...

Привезенный когда-то из экспедиций коллекционный материал существенно пополнил фонды Зоологического музея, находившегося в холле третьего этажа, на кафедре Зоологии. Перед входом располагалась композиция из костей синего кита, который был подарен кафедре Зоологии в 1976 году китобойной флотилией "Слава". В 90-е годы Зоологический музей практически не развивался из-за отсутствия финансирования. Именно в этот тяжёлый период (с апреля 1992 по июнь 1993 годов) мне посчастливилось познакомиться с его богатой, но умирающей коллекцией, сначала - в качестве заведующего музеем, а потом - старшего лаборанта. К моему великому сожалению, я не мог уже ничего сделать для её спасения! За долгие годы экспозиция утратила первоначальный вид, из-за ненадлежащего хранения многие экспонаты коллекции были уничтожены молью, кожеедом, а помещение не ремонтировалось с момента основания в 1980 году.

Глава 6
БИОСТАНЦИЯ В ЯЦКОМ

После первого и второго года обучения, для прохождения летней практики мои сокурсники размещались на биостанции в селе Яцковка, на левом берегу Оскольского (до 2016 года - Краснооскольского) водохранилища. Находилось оно на крайнем севере Донецкой области - границе Лиманского (до 2016 года - Краснолиманского) района и трёх южных районов Харьковской области: Изюмского, Боровского и Купянского. С 17 июля 2020 года Лиманский район был ликвидирован и вошел в состав Краматорского района.

Водохранилище несло свои спокойные, изобильные рыбой воды в среднем и нижнем течении реки Оскол, левого притока Северского Донца. Местные и приезжие рыбаки ловили в нём толстолобика, карпа, белого амура, карася, линя. Был там и сом. На спиннинг ловились довольно крупные судак и щука. По берегам располагались богатейшие охотничьи угодья и места размножения водно-болотных птиц. Самые многочисленные среди них были кряква, лысуха и чирки. Встречались также большая и малая поганки, курочки-камышницы, изредка - шилохвость, пеганка и огарь, гнездились серые гуси и лебеди шипуны. По берегам были многочисленные колонии разных видов цапель и больших бакланов.

Оскольское водохранилище имело объём почти 475 млн. м³. Его длина составляла 84,6 км, средняя ширина 1,6 км, максимальная - 4,0 км - настоящее пресное море. Плотина водохранилища длиной 1025 метров была расположена у села Оскол. На водохранилище работала Оскольская ГЭС. Но 2 апреля 2022 года, в результате боевых действий, дамба была разрушена. Это привело к уничтожению Оскольского водохранилища. Дно водохранилища обсохло на площади 9000 гектаров. Через Яцковку проходила дорога из Изюма на Лиман, Святогорск, Радьковские Пески, а также на Луганщину. Во время боевых действий Яцковка была уничтожена.

Даты основания села я найти не смог. Однако, в начале 90-х село Яцкое (так тогда оно называлось) цвело и пахло, в том числе навозом. Было оно вполне себе средним украинским селом, с населением по переписи 2001 года 490 человек. По "уровню жизни" оно тоже было средним: с домами из силикатного кирпича, под шиферной крышей. В каждом дворе, как минимум, одна-две коровы, пара-тройка поросят и несчётное количество всякой сельскохозяйственной "птичьей сволочи". Была и немалая кошара овец: чёрных, белых, пятнистых, и вообще разношерстных, отличавшихся по пластмассовым меткам в ушах. Село вытянулось вдоль одной единственной, но добротно-заасфальтированной подковообразной автодороги. По обе стороны от дороги располагались дворы: дома, огороды и плантации клубники. Для каждого хозяина забор с фасада его двора был лицом всего дома, показателем достатка и объектом гордости. Во-первых, кованые ворота с листиками, колосками, луковицами и виноградными гроздьями, а также с заострёнными пиками, венчавшими вершины прутьев. Во-вторых, ограды из красного и облицовочного кирпича, "дикого камня" и прочее. В каждом дворе был гараж. Дальше, со стороны реки Оскол, были заливные луга, с другой стороны - сосновый бор.

По той же дороге Яцкое сливалась с ещё одним селом - Рубцы, с населением 1436 человек, основанным в 1738 году. В XIX веке село Рубцово было в составе Шандрыголовской волости Изюмского уезда Харьковской губернии.

С другого конца дороги, то есть на противоположном конце села, где асфальт переходил в грунтовку, а ещё через сто метров грунтовка разбегалась по лесостепи дюжиной тропинок, простиралась огромная травяная пустошь (очень удобная для всяких ботанических изысканий), упиравшаяся в берег Краснооскольского водохранилища. Это было любимое место выпаса сельского стада. Интересно, что касается влияния выпаса крупного рогатого скота на формирование луговых растительных сообществ, то на него обратил внимание не ботаник, а орнитолог Л.И. Тараненко. Он заметил, что на лугах, которые используются под пастбища, трава растёт неоднородно. Появляются кочки, на которых трава выше и гуще, чем вокруг. Это результат жизнедеятельности коров, которые неоднородно удобряют бедную песчаную почву. На следующий год там, где почва была удобрена коровьей лепёшкой, образуется куртина густой высокой сочной травы. Такой эффект сохранялся несколько лет. Местами этот луг покрывали высокие кусты бересклета европейского, пробкового вяза, шиповника, боярышника и дикой груши. Но, поскольку почвы по берегам водохранилища повсеместно песчаные, порой ближе к соснам появлялись степные злаки и ковыли.

Там, в бывшей сельской амбулатории, на опушке соснового леса, уютненько притулилась наша биостанция. Фасадом она глядела на дорогу, но вся жизнь происходила в просторном внутреннем дворе. Если стоять лицом к фасаду, то в правом крыле П-образного здания, бывшем приёмном покое, располагались мальчики и те, кто после службы в советской армии, считал себя мужчинами. В левом - был пищеблок и столовая. Посередине, в отдельных комнатах жили преподы и девочки, а также хранились "дидактические материалы" - плакаты с нарисованными растениями и животными, поеденные молью гербарии, лабораторная посуда, формалин, эфир и медицинский спирт. Внутренний двор был покрыт густой короткой травкой, на которой можно было загорать, а по вечерам играть в футбол, либо бадминтон.

Глава 7
ГОПНИКИ И ТАРАНЕНКО

Через лес и кустарник на опушке к биостанции вела тропинка от платформы одноколейки, по которой два раза в день, утром и вечером, ходил красный тепловоз с тремя вагонами Красный Лиман - Купянск. Именно по этой тропинке во время полевой практики после первого курса и "пришли" к нам нежданные проблемы. Одним погожим солнечным воскресным утром, в начале мая, со стороны железной дороги появились некие мутные личности. Они были обнажены по пояс, с "форменными" чёрными рубашками, завязанными рукавами на бёдрах. Несмотря на яркое майское солнце, бледные, как смерть, и худые, с чёрными и синими наколками выше пояса (что было ниже пояса - я не видел). Не выходя из кустарника, вся гоп-компания (было их около пяти человек - точного количества до сих пор никто не знает) стопилась на краю зарослей на опушке леса. Так они какое-то время стояли и наблюдали упоительные округлости загорающих и играющих в бадминтон вчерашних первокурсниц. По случаю воскресенья, экскурсий со студентами не было. Большинство преподов уехало в Донецк, оставив лишь дежурную. Но студентов официально не отпускали, у них считался день самостоятельной работы. Это означало, кто во что горазд. За большим обеденным столом, выставленным во двор, в плетёном из лозы кресле, в широкополой шляпе, чёрных очках от солнца и кружевном халатике мирно дремала дежурная - доцент-ботаник. Вкусно пахло борщом и жареной картошкой, которые местная повариха готовила на завтрак. Вся картина напоминала пансион благородных девиц на отдыхе - на летней даче.

В тот день вся наша орнитологическая и гидробиологическая компания встала с утра пораньше и отправилась на самостоятельную экскурсию. Экскурсия эта была и общепознавательной, но, прежде всего - орнитологической, потому что за день до того, в субботу, на биостанцию нанёс визит наш научный руководитель Леонид Иванович Тараненко. Тогда ему было около пятидесяти (на пару лет моложе, чем мы с Андреем сейчас), то есть, по нашим тогдашним меркам, он был стариком. Нам было всего по девятнадцать лет. Тараненко носил бороду "утиный хвост". Это была аккуратно остриженная борода, покрывающая скулы, с продолговатым подбородком и закруглённым концом внизу. Стиль имел некоторое сходство с настоящим утиным хвостом и хорошо подходил к мощной челюсти. Это помогало смягчить все острые углы. Впрочем, без бороды я никогда его не видел, так что насчёт формы лица могу ошибаться. Вместе с бородой лицо выглядело продолговатым, сужающимся книзу. Картину дополняли всегда коротко остриженные пшеничного цвета волосы. Если и была седина, то в волосах такого цвета её не было видно. Внимательный, вдумчивый взгляд светло-голубых глаз говорил о недюжинном интеллекте. Насчёт обратной зависимости физической формы от возраста, в случае Леонида Ивановича, студенты обычно фатально ошибались. Выглядел он отнюдь не на свои годы. Несмотря на свой возраст, стройный, подтянутый, с мощной грудной клеткой и плечами, бицепсами, заметно округляющимися под короткими рукавами не то военной, не то охотничьей рубашки, он к тому же мог дать фору любому ходоку. Возвращались студенты с его экскурсий обычно "с языком на плече".

И хотя была вовсе не его смена - на первом курсе мы изучали исключительно беспозвоночных - он, ведомый чистым научным интересом, приехал на биостанцию на выходные. Ранним воскресным утром, налегке - выпив только сладкого чаю, "шеф" ( так мы уважительно называли Тараненко) пригласил нас прогуляться с ним километров тридцать по лесу, лугу и берегу водохранилища. Так он понимал для себя совмещённый с наукой активный отдых, в кроссовках или болотных сапогах с ботфортами, мы обычно не могли за ним угнаться. За глаза многие звали его Таран, потому что он всегда честно и бескомпромиссно шёл напролом, до конца. Нашу группу студентов, соответственно называли "Тарановцы". Кстати, наматывать портянки так, чтобы не было кровавых мозолей, научил нас тоже Тараненко! В кроссовках невозможно было ходить ни по заливным лугам, ни по заболоченному берегу реки, а в резиновые или кирзовые сапоги носки не годились, они быстро промокали от пота, сбивались и натирали ноги.

В то злосчастное воскресенье, около 6:00 утра, когда совсем ещё не жарко, и на нашей окраине не видно никаких следов человеческой деятельности (кроме двух пастухов, гнавших на луг сельское стадо), и есть шанс узреть и услышать всё, что мог бы наблюдать Карл Линней, будь он с нами, мы покинули биостанцию. Вернуться планировали к обеду, то есть около часа дня.

Но возвратились мы гораздо раньше - где-то между 9 и 10 часами утра. Не помню, что именно прервало нашу экскурсию, но скорее всего это было известие о том, что биостанцию "взяли в осаду" и пленных брать не собираются! Может какой-нибудь быстроногой первокурснице повезло улизнуть из "осажденной крепости", или просто сорока на хвосте принесла эту весть, но мы, в срочном порядке, вернулись. Застали мы биостанцию не в лучшем виде. Повсюду валялись ракетки для бадминтона и растерзанные гербарии. Покрывала, на которых должны были загорать девочки, были смяты и затоптаны в песок, как будто по ним пронеслось стадо носорогов. В центре всего этого безобразия, на спине, задрав кверху все четыре ноги, лежал обеденный стол, рядом валялось перевёрнутое плетёное кресло. Все ставни на окнах биостанции были накрепко задраены изнутри, двери закрыты, толстые кирпичные стены были снабжены мощными контрфорсами (вероятно, архитектор, проектировавший сельскую амбулаторию, заложил в её конструкцию возможность выдерживать продолжительную осаду и штурм). По краю этой картины, на границе леса тёрлись бледные, татуированные личности с нарочито недобро поблескивающими финскими ножами и заточками.

Увидев всё это, шеф первым делом отослал нас в наш приёмный покой, затем "лёгким движением руки" поставил стол и кресло с головы на ноги, после чего присел на край стола и стал спокойно ждать. Чтобы как-то занять руки, он вытащил из ножен свой сорокасантиметровый охотничий нож и начал чистить им огрубелые от тяжёлого труда (кроме занятий орнитологией и таксидермией, наш шеф ежегодно ещё и сажал пару гектаров огорода) заскорузлые ногти. Этот тип ножа так и назывался: длинный охотничий нож. Считается, что он был изобретен американским полковником Джеймсом Боуи и довольно популярен в США. Остро заточенный и отполированный до зеркального блеска клинок, с одной стороны он сиял острым, как бритва, лезвием, с другой располагались зазубрины, вероятно, чтобы его можно было использовать, как пилу. Но эти "акульи зубы" также прекрасно подходили, чтобы разрывать кишки, толстую кожу и плоть. Чёрная рукоять с металлическим набалдашником ограничивалась упором, от которого вдоль лезвия почти до самого острия шёл кровосток. Лезвие ножа слегка закруглялось вверх, а остро заточенное жало становилось обоюдоострым. Обычно нож скрывался в коричневые кожаные ножны под цвет штанов. Выходя на природу, на экскурсии, в походы или экспедиции, Тараненко никогда не расставался со своим любимым ножичком. Вечно он им что-нибудь строгал, с размаху рубил орешник толщиной в два пальца, нарезал лучину для растопки печки или костра. Разумеется, у Леонида Ивановича было разрешение на хранение и ношение такого холодного оружия. По сравнению с его "кинжалом", все остальные ножички и финочки выглядели как зубочистки.

Ждать пришлось ему не долго. Скоро гоп-компания выставила для переговоров своего парламентёра - худощавого бледного вора с гнилыми зубами, лет 25-и. На его груди была вытатуирована Мадонна с младенцем - талисман воров, защищающий от несчастий и бед, а также указывающий на то, что обладатель был вором с раннего возраста, так называемое "дитя тюрьмы". На правой его руке значилось: "Спасибо, дорогая родина", на левой: "за юность загубленную нашу". На спине - нанесена наколка в виде церковных куполов, что означало немалый срок, проведённый за решёткой, несмотря на молодой возраст. Вихляющейся, зигзагообразной походкой молодой зек сначала обошёл по кругу всю лужайку во дворе амбулатории, потом в том же стиле направился к шефу. Когда всё же, в конце своего странного дефиле он подошёл и остановился в нескольких шагах, Тараненко спрятал свой длинный охотничий нож в ножны на поясе. Только тогда вор подошёл ближе. По-видимому, он был безоружен, что должно было сказать о добрых намерениях его компании. Тут же Таран жестом пригласил его присесть рядом, положил руку на плечо, как бы приобнимая, но вместе с тем оказалось, что зек не может двинуться никуда, потеряв точку опоры и неожиданно оказавшись в полной власти более сильного и рослого противника. Неожиданно для себя, он оказался в неудобном, подчинённом положении и был бы рад от него освободиться, но шеф почти насильно держал его за плечи и что-то настойчиво ему втолковывал. После получаса таких "переговоров" воришка уже прямо рысцой потрусил на другой конец амбулаторной лужайки, где стояли его старшие. Требования их сводились к следующему: шмары (девочки), спирт, чайная заварка, сигареты, продукты (тушёнка, хлеб, конфеты). В свою очередь, Таран предложил им следующий вариант: принесите извинения и убирайтесь подобру-поздорову, и тогда мы дадим вам по полпачки сигарет, по банке тушёнки и полбуханки хлеба на рыло, а также неограниченное количество воды из водопровода. В этом случае мы не будем вызывать ментов (хотя шеф мог предположить, что ментов уже вызвали). Изложив нашу переговорную позицию, Леонид Иванович снова занялся любимым делом - выстругиванием из сухих веточек маленьких зубочисток при помощи огромного ножища.

Во время "переговоров" наши бывалые вояки-на-острие-атаки, так здорово рассказывавшие байки о своих славных подвигах в армии и на флоте, как-то притихли и только сквозь щели под плотно закрытыми ставнями с интересом наблюдали за происходящим.

Тем временем, от кустов на другой стороне двора, отделились три бледные татуированные фигуры, а шеф, чтобы не провоцировать, опять вложил изобретение Джеймса Боуи в ножны... Выглядели они постарше. Одному из гопников было около 40-50 лет. Младшему - лет 30-35. На плечах и коленях "старшего по званию" красовались крупные восьмиконечные звёзды. У остальных двоих звёзды поменьше - только с внутренней стороны изгиба локтя. Их тела на протяжении многих "ходок" являлись полотнами для тюремных живописцев. Ангелы, библейские сюжеты, храмы с множеством колоколен, эполеты, перстни, кандалы, различные надписи - вот неполный список боди-арта на их бледной коже. Трое "старших", остановившись на расстоянии вытянутой руки от шефа, неторопливо и спокойно разговаривали, казалось, старые друзья мирно беседуют.

Никто не решился нарушить статус-кво. Тарану так и не пришлось расчехлять свой "кинжал", достаточно было продемонстрировать его зеркальный блеск и полное отсутствие страха перед гопотой. С другой стороны, не было никакого ожидаемого штурма. Вопрос с девочками как-то отпал сам собой и не всплывал более, после того, так Леонид Иванович назвал их всех детьми. "Вы же не педофилы?" - поинтересовался он у старшего... Никакого спирта, разумеется, он им не дал. Сказал, что для консервации препаратов мы используем только формальдегид и предложил его попробовать. Правда, пришлось отдать налётчикам несколько пачек чая и блок болгарских сигарет из заначки кого-то из наших запасливых однокурсников. В итоге, весь "список требований" гопников поместился в один рюкзак.

Больше, чем через час после их ухода, на паре дышащих на ладан "Уазиков" притарахтели доблестные милиционеры в касках, бронежилетах и с автоматами АКМУ (укороченными Калашниковыми) из Краснолиманского линейного отдела милиции. Оказалось, что вызов поступил сначала в Купянск, который расположен ближе, но в соседней области, поэтому купянские менты отказались выезжать и передали вызов в Красный Лиман.

Глава 8
ШЕФ И ПАРТИИ "ПРЕПОДОВ"

Помимо ходьбы в быстром темпе, шеф умудрялся ещё своим орлиным взором замечать всё: зверей, птиц, амфибий, рептилий, насекомых, геоботанические особенности любого ландшафта и даже ископаемые останки былых эпох. Так, на первой же экскурсии, зоркий глаз нашего шефа зацепился за целую россыпь странных полых заострённых предметов, как будто идеально обработанных, круглых в сечении, размером с палец взрослого мужчины, или чуть меньше. Они валялись на песке прямо у нас под ногами и напоминали кремниевые наконечники стрел. Только наконечники стрел не круглые в сечении, а плоские и обоюдоострые, со следами сколов при обработке! И, если бы не шеф, некому было бы объяснить неопытным первокурсникам, что это "чёртовы пальцы" - белемниты (лат. Belemnitida, греч. BtAt^ivov - "метательный снаряд") - ископаемые головоногие моллюски теплых, мелких морей Юрского и Мелового периодов, предки современных кальмаров и каракатиц. Птиц Тараненко безошибочно различал по голосам, читал следы и знаки природы на уровне индейца-следопыта. В некотором роде он и был последним из Могикан, последним сохранившимся уникальным осколком академической советской, в хорошем смысле слова, науки. Это касается и полной самоотдачи, и бессребреничества, и беззаветного служения её идеалам.

Все знания, которые изливались из него непрерывным потоком, только слушай и впитывай, он приправлял охотничьими шутками-прибаутками да рассказами из собственной жизни и опыта. Кроме того, наш шеф увлекался ещё и географией, этнографией и лингвистикой, и во всех этих сферах у него были опубликованные научные работы! Просто слушать его было крайне увлекательно. Он знал много такого, о чём пишут только в литературе для специалистов и чего бы я без него не узнал, или не заметил никогда.

К примеру, что курица и петух (кур) - это то же самое, что и дом, потому что дом - созвучно со словом дым (например, из трубы), а старославянское значение слова дым - это "кур", потому что он всегда курится - поднимается вертикально вверх при спокойной погоде. Следовательно, "кура" и "кур" - это древнейшая в материальной культуре кроманьонцев всего восточного полушария Земли птица - первое одомашненное человеком живое существо, а не собака, как считается до сих пор в научном сообществе! А почему курица нигде не встречается в наскальной живописи? Да потому, что в палеолитических рисунках, преобладали сцены охоты, героические, вызывающие сильные эмоции, а не быта. Курица, как и в последующие века, считалась слишком ничтожной, чтобы удостоиться сюжета полотен первобытных живописцев!

Или почему правый берег Днепра выше левого? Потому что масса - это мера инертности тел, а вода - жидкое, но всё же тело. И поскольку, Днепр течёт параллельно меридиану, как и множество других наших рек, то в каком бы конкретном направлении река ни текла, в южном или северном, восточный берег всегда будет пологим, а западный обрывистым. Это получается, свою очередь потому, что Земля вращается с запада на восток (Солнце у нас встаёт на востоке), и вся масса воды в реке исторически движется в обратном направлении. Она вгрызается в западный берег, а на восточном оставляет намытые отложения. Таким образом, русла всех рек, текущих в меридиональных направлениях, постепенно перемещаются с востока на запад!

Всё, что видел и слышал, он тут же заносил на прямоугольные карточки, сделанные из перфокарт университетского вычислительного центра, интересно комментировал и разъяснял нам с научной точки зрения. Так, впервые, мы с головой окунулись в мир фундаментальной науки об исторически сформировавшихся взаимосвязях внутри всего живого, и только такой учёный, энциклопедист-универсал помог нам их увидеть.

Как и во всякой ячейке, всякой научной организации, на кафедре зоологии биофака Донецкого университета кипели страсти, создавались партии и плелись интриги. И невозможно было кому-то одному отстраниться от всего этого, и, как бы, не замечать... Но можно было честно заниматься научной работой, не требуя от студентов решения собственных проблем и сбора материала на очередную диссертацию в обмен на публикации в соавторстве и т.п.

Такая группа честных трудяг науки - орнитологов образовалась вокруг нашего научного руководителя. Нам было дозволено за свой счёт и счёт университета (но не за счёт кафедры) заниматься своей научной работой, ездить на научные конференции, даже на всесоюзные, лишь бы это не беспокоило кафедру, на которой царил покой торфяного болота. Альтернативная партия, так же называвшая себя орнитологами, была у человека без научной степени, назовём его М*. По научному статусу М* не полагалось читать лекции, а проработки его совершенно не интересовали, познания его были скудны настолько, что он не мог толково ответить ни на один заданный вопрос. На кафедру М* носа не казал. Тараненко он ненавидел всеми силами своей души! Его студенты называли Леонида Ивановича "сказочником". Зато сам прохиндей активно занимался политикой и в последующем даже стал заместителем председателя Донецкой обладминистрации по экологическим вопросам. Уже оттуда, с вершины своего Олимпа, он всё ещё ставил Тарану палки в колёса. Например, не давал Тараненко и его студентам заниматься хозтемами, которые в то время щедро финансировались из областного бюджета и были связаны с Донецким аэропортом и Донецкими очистными сооружениями. Ни один из студентов М* никогда в дальнейшем не занимался наукой. Зато многие стали ментами, бандитами и представителями власти.

Мощная партия была у "заведуюшчего кахведрой - прохвессора" Ник Ника (Николая Николаевича), "великого акаролога", занимавшегося почвенными клещами. Это был человечек невысокого роста (ниже среднего), коренастый, плотный как боровичок, с широким лицом и покрытой жировиками лысиной. Из-за жировиков казалось, что он многочисленно рогат. Но, как бы он ни лелеял свои рогульки, всех их разом ему пришлось лишиться перед тем, как он поехал куда-то за тридевять земель защищать докторскую диссертацию. Место защиты он до последнего держал в секрете, чтобы никто не обмолвился о том, каким способом он собирал материал для диссертации. Его многочисленных студентов и аспирантов можно было безошибочно определить по тележкам с почвенными пробами, которые они вместо практики разбирали на душной кафедре зоологии долгими вечерами. Запомнилось мне и странное чувство юмора Ник Ника. Мне он предлагал пойти к нему в аспирантуру, заниматься наукой у Тараненко, а числиться у него! Ему за это должна была идти приличная прибавка к зарплате. "По-другому - никак, а Тараненко - обломается!". Я же должен был всего лишь завезти и разбросать машину навоза на его огороде и дачном участке, регулярно вскапывать и поливать и то, и другое. Я не понял его своеобразного юмора и потому отказался. У Тараненко по штату тоже полагалось наличие двух аспирантов. Но их ему никто бы взять не позволил, потому что всё решалось на заседании кафедры, а там были одни Ник Никовы прихлебатели. Позже я узнал, что у Андрея-Сюра с Ник Ником состоялась аналогичная беседа... Ему тоже предлагали разбрасывать навоз.

Выше всех в иерархии кафедры, стояла Баба Зина - 80-летняя бабушка, вроде бы божий одуванчик, специалист по симулидам - крошечным кровососущим насекомым. Но за ней, как шлейф, тянулась слава неприкасаемой железной леди, сто лет уж, как доктора наук, профессора с очень крепким тылом в виде Ленинградского государственного университета, на кафедре энтомологии которого она защищала обе свои диссертации (кандидатскую и докторскую). У неё и её аспирантов была собственная партия "мелковошечники". Они ничего не боялись, находились под её персональной защитой.

Доцент Рязанцева, выпускница Иркутского государственного университета, после работы в Новосибирском Биологическом институте СО АН СССР окончила аспирантуру в Донецком университете и защитила кандидатскую диссертацию у единственного на тот момент профессора энтомологии (не сложно догадаться, у кого) на тему: "Кровососущие комары (Diptera, Culicidae) Донецкой области". С 1970 года она работала на кафедре преподавателем, в 1972 году проходила стажировку в Ленинграде в Зоологическом институте АН СССР, в 1973 - 1974 году работала преподавателем-консультантом в университете Сантьяго-де-Куба, а с 1980 года - доцентом на нашей кафедре зоологии. За Аллой Ефремовной прочно закрепилась репутация молчуньи, она не принадлежала ни к одной партии, за что пользовалась искренним уважением Тараненко. Но по важнейшим вопросам она всегда поддерживала своего бывшего научного руководителя.

Последним из персонажей был ещё один невидимка кафедры зоологии, сорокапятилетний ассистент, окончивший аспирантуру, но так никогда не защитивший диссертацию, старший преподаватель, Саша-Боря. Мужик он был покладистый и незлобивый, но, как преподаватель, совершенно бесполезный, - за всё время моей учёбы он ни разу не вёл проработок, и, уж тем более, не читал лекций. Даже на замену его не ставили! Появлялся на кафедре он крайне редко, поскольку кабинет Саши Бори был на этаж выше, напротив деканата. На его дверях гордо красовалась табличка "Заместитель декана биологического факультета по работе с иностранными студентами". По административной линии он поднялся до заоблачных высот. И, тем не менее, у него были свои студенты, точнее студентки-энтомологи, занимавшиеся бабочками. Все они собирали коллекции, ежегодно пополнявшие фонды "Зоологического музея", и всех их он честно доводил до диплома на оценку "удов" или "хор".

Остальные поддерживали нейтралитет. Малограмотные, пожилые, как нам тогда казалось, лаборантки лавировали между партиями и старались услужить всем, кроме Тараненко. Ему было противно, что вместо своей работы на кафедре зоологии, в "лаборантской", забитой научными пособиями и препаратами, они целый день варили кислые щи и жарили картошку на дурно пахнущем столетним смальце. За это он всякий раз делал им разнос и называл их "ткачиха с поварихой, сватьей бабой Бабарихой", а они его ненавидели и считали выскочкой.

Детство Тараненко скрыто в тумане времени. Точно мне известно только одно - родился он не в научной семье. Его отец, кажется, был военным, и поэтому семья много переезжала. География переездов была настолько широка, - от Дальнего Востока и Средней Азии до Ростова, - что вызвала у молодого человека интерес к путешествиям и открытиям. Возможно, этим и объясняется выбор им профессии. Шеф не любил предаваться воспоминаниям о детстве. Известно только, что в школе он изучал немецкий. В Ростовском государственном университете, где он специализировался на кафедре зоологии позвоночных (окончил в 1965 году), он выбрал для изучения английский. В армии служил зоологом в военном противочумном отряде. После чего жизнь забросила его в Баргузинский государственный природный биосферный заповедник с центром в посёлке Давша, Северобайкальского района Бурятии. Затем ему пришлось жить и работать в Чаткальском государственном биосферном заповеднике - горнолесном заповеднике Ташкентской области Узбекистана, в западных отрогах Чаткальского хребта, входящего в горную систему Тянь-Шаня. Также работал он и в Ташкентском Институте зоологии АН Узбекистана. На жизненном пути ему посчастливилось встретить и быть учеником легендарных зоологов - известного териолога-фауниста, первооткрывателя многих новых видов млекопитающих Владимира Эммануиловича Мартино и одного из ведущих орнитологов Средней Азии, работавшего в те годы в Ташкентском государственном университете, в должности доцента и хранителя зоологической коллекции, - Романа Николаевича Мекленбурцева. А мне посчастливилось быть учеником легендарного зоолога Леонида Ивановича Тараненко, хотя, в связи с последующими необоримыми событиями, нельзя сказать, что я оправдал возложенные на меня надежды!

Жизнь заставила Тараненко стать полиглотом поневоле. Везде, где он жил и работал, ему приходилось осваивать местные языки. Особенно хорошо он разбирался в тюркских (узбекский, казахский и киргизский) языках и фарси (таджикский).

В 1972 году Леонид Иванович закончил аспирантуру при Ростовском университете, и в том же году (рекордный срок) защитил диссертацию по теме: "Взаимосвязи позвоночных животных с растительностью и почвами в биогеоценозах поймы Нижнего Дона". Он жил по принципу всемирно известного учёного-генетика, академика Николая Ивановича Вавилова (умершего в заключении, посмертно реабилитированного) - "Жизнь коротка, надо спешить!". После защиты диссертации (с 1973 года) Леонид Иванович заведовал научным отделом НИИ Биологии при Ростовском университете и был заместителем директора по научной работе и, в последующем, директором этого НИИ. Эта работа позволяла заниматься наукой и обеспечивала пищу для ума, но с материальной точки зрения не давала на достойном уровне содержать семью - жену и сына-подростка. После трёхмесячных курсов повышения квалификации научного персонала, заключавшихся, в основном, в интенсивном изучении французского языка (которого никогда прежде он не изучал), молодой амбициозный (как сейчас говорят) учёный отправился покорять просторы Африки. Четыре года - с 1978 по 1982 - доцент Тараненко работал в Республике Гвинея, лежащей на Атлантическом (западном) побережье континента, примерно между 5° и 15° с.ш. Там он преподавал зоологические дисциплины, в том числе курс местной фауны на французском языке студентам университета столицы страны - городе Конакри. По окончании командировки Тараненко привёз в карманах пиджака из Гвинеи двух ручных сенегальских попугаев. Это были весёлые и компанейские, своеобразные птички с явными языковыми способностями, но, к сожалению, практически без полового диморфизма (их пол невозможно было определить). Поэтому с большой вероятностью птицы оказались одного пола и не размножались, зато жили они у него очень долго - в неволе сенегальские попугаи живут до 50 лет.

В восьмидесятых годах прошлого века в городах разных регионов Совка люди жили очень по-разному. При наличии одинаково оплачиваемой работы и необходимости вносить платежи за кооперативную квартиру главным плюсом места жительства являлась "категория снабжения" - наличие продуктов в магазинах. В этом смысле, Донецк - город шахтёров и металлургов, выглядел гораздо привлекательней Ростова! В 1983 году Л.И. Тараненко приехал в Украину, в город Донецк, где победил в конкурсе на должность доцента кафедры зоологии Донецкого государственного университета. На кафедре это понравилось далеко не всем.

То немногое ценное, что было у Леонида Ивановича, и что он собрал за всю жизнь - это уникальная научная библиотека, состоящая из редких научных изданий на нескольких языках. А также привезённая из странствий по Забайкалью и Средней Азии коллекция охотничьего оружия. Жемчужиной её было длинноствольное ружьё ручной работы, сделанное среднеазиатским мастером XIX - начала XX века - настоящий карамультук! Приклад и цевьё были из цельного куска красивейшей структуры дерева - возможно, корня можжевельника или другой твёрдой породы, любовно отполированного оружейником. На свету они играли всеми оттенками красного и чёрного и были покрыты искусной резьбой из сцен охоты. Ствол украшен когда-то золотой с чернью, а теперь полустёршейся от времени насечкой сур из Корана. Казённая часть этого уникального гладкоствольного оружия (затвор и боёк) были позднее, вероятно в середине 1960-х, переделаны под нарезной "вкладыш" калибра 7,62*39 мм - под патрон карабина СКС, вставлявшийся в ствол. Это ружьё, как и остальную часть коллекции, постигла печальная участь: в середине голодных 90-х, чтобы семье окончательно не "положить зубы на полку", шефу пришлось коллекцию оружия распродать.

Невежественные и узколобые (я имею в виду не форму черепа), за глаза называли Леонида Ивановича "сказочником" и распускали о нём всяческие небылицы. Это была группа весьма недалёких студентов М*, "великие акарологи", и "ткачиха с поварихой". Они из-за недостатка фантазии и скудости ума просто не могли ему поверить. А доказывать что-либо ограниченным людям, не представляющим, что всё рассказанное Тараненко на лекциях может быть правдой - было ниже его достоинства! Он не видел разницы между студентами, которые ему тупо не верили и теми, которые не сомневались ни в одном его слове. Для него это не был вопрос веры. Он нёс свет знания всем, кто ходил на лекции, не разделяя студентов на достойных и недостойных.

Если кто-то из студентов или преподавателей слишком донимал Тараненко глупыми вопросами, либо заставлял его сделать что-нибудь, что ему явно не нравилось, например, участвовать в заседании кафедры по каким-нибудь мелким хозяйственным вопросам, он напускал на себя академический вид и молвил: "Дааа! - Долгая пауза... Ну вот! - Пауза... Ну, может быть и так! - Пауза... Мдааа...". Причём последнее "Мдааа" - выглядело вовсе не как согласие с собеседником, а скорее, как возглас удивления, типа: "Ну ты и даёшь!" и оставляло студентов в прострации, а коллег ужасно бесило. Ник Ника при этом бросало в жар, он покрывался багровыми и жёлтыми пятнами, а рогульки его, казалось, начинали светиться!

На лекциях он часто отвлекался от основного предмета. Его уносили вдаль воспоминания молодости о приключениях и путешествиях по чудесной и суровой горной стране Тянь-Шань. Например, о прекрасных и чистых белых кабанах, однажды повстречавшихся ему в горах! Жили они в поясе альпийских лугов Тянь-Шаня среди высокой, росистой травы. Каждое утро, сбивая на себя мягчайшую и чистейшую, ароматную от горных трав росу, они совершали омовение, в качестве мочалки используя высокие стебли лугового разнотравья. В то время Тараненко охотился на кабана ради пропитания. Но он стоял, затаив дыхание, и с наслаждением смотрел на это чудо природы - прекрасных и чистых белых кабанов, и, хотя в тот день он остался без трофея, у него так и не поднялась рука, чтобы убить кого-нибудь из этих удивительных созданий. Вот какие сказки рассказывал студентам Леонид Иванович Тараненко!

Он очень любил поболтать со студентами-иностранцами, в основном это были африканцы, погрузиться в их языковую среду, особенно его радовали разговоры со студентами из Гвинеи, Мали, Сенегала, Берега Слоновой Кости и прочих бывших французских колоний. Однажды я слышал, как Леонид Иванович хором с ними пел гимн Экваториальной Гвинеи. Как-то раз, в компании франкоязычных студентов, в которую затесался Тараненко, подошёл Модешто Игнасио Зумбирэ Каштяно (и так далее, точнее не помню) из Мозамбика, и Тараненко для беседы с ним спокойно перешёл на португальский. Правда, в отличие от французского, его словарный запас на португальском был крайне ограничен. А вот на хорошем английском Леонид Иванович мог объясниться довольно бегло.

Одним из любимейших сатирических произведений шефа было "Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны" - незаконченный роман чешского писателя Ярослава Гашека, опубликованный в 1921 - 1923 годах. Поскольку в тот период Прага была столицей королевства Богемия, которая, в свою очередь, была частью Австро-Венгерской Империи, роман очень быстро перевели на немецкий язык. Леонид Иванович мог бесконечно цитировать куски текста из этого произведения. Его восхищала необыкновенная запутанность канцелярского бюрократического немецкого, особенно "творений" Военного Министерства, так метко высмеянных Гашеком.

Как-то на практике среди студентов зашёл разговор о Прибалтике, выяснилось, что одна девушка-студентка Алёна - из Калининградской области. Тараненко сразу же заметил, что на севере и востоке эта область граничит с Литовской Республикой, а в Литве он жил некоторое время, достаточное, чтобы изучить язык. Тут же Алёна попыталась его подловить и спросила, как будет по-литовски молоко - pienas, не задумываясь, ответил шеф, а хлеб - duonos, а вода - vandens. Поскольку Алёна была воспитанной девочкой, она сразу же извинилась. Сказала, что подумала, он просто хвастается - да, и такое можно было сказать студентке Леониду Ивановичу!

В пределах Союза шеф знал языки всех тюркоязычных народов Средней Азии и Закавказья, мог объясниться на таджикском (фарси), цитировал отдельные суры из Корана на арабском. Но к Корану, как и Библии, или любому другому древнейшему письменному источнику, он относился с большим уважением, как памятнику, древнейшему из сохранившихся, сборнику историй о сотворении мира и своду законов для верующих. Ни в коей мере Леонид Иванович не был религиозным человеком, наоборот - он был убежденным атеистом. Из всех теорий и учений "на веру" он не принимал ничего. Начиная с "Теории большого взрыва" и "Теории о расширяющейся Вселенной" до Дарвинизма - эволюционной теории, всё он доказывал для себя на основании науки и собственного опыта.

Будучи человеком весёлым, Тараненко знал массу анекдотов и баек, часто с перцем и солью, на тюркско-русском суржике. Из приличных приведу вот эту:

Лиса и Бобер

(узбекская народная басня)

Бобер вон там примерно жиль,
Лиса вот здесь кибитка быль,
Когда Бобер домой ходиль,
Лиса хар кун{1} за ним следиль.

И видел, как Бобер-ака
Таскал то мясо, то мука,
Чулки-капрон жене таскаль,
Лиса все это увидаль.

Лиса на ус себе моталь,
Потом подумал и сказаль:
"Вай-во, совсем я стал дурак,
С ним познакомиться керяк{2}!"

Лиса сартарошлык{3} ходиль,
Прическа делиль, морда миль,
На новый платье залезаль,
Одеколон себе бросаль,

Китайский зонтик лапка браль,
Потом по улице шагаль.

Бобер соседка повстречаль
И так Бобер Лисе сказаль:
"Я знаю Вас давным-давно,
Пойдемте вместе на кино!"

Кино как раз там быль "Тарзан",
Народу было полный зал.
Когда Тарзан Джек целоваль,
Бобер Лиса за лапка браль
И хитрый морда ей лизаль,
Потом такая речь сказаль:

"Лиса! Я вас давно любить,
И без тебя не можем жить".
Потом Бобер домой ходиль,
Бабриха хайр{4} говориль,
Брал тюбетейка, насовай{5}
К другой жене (Лисе) келяй{6}.
Таскает мясо и мука,
Чулки-капрон, шара-бара{7}.

Узнал об этом Лев-ака,
Начальник Главный у Бобра,
Свой кабинет он вызываль,
Потом с работа выгоняль.

Когда Лиса о том узналь,
Бобру устроиль он шкандаль.
"Эй, ты, негодный морда твой,
Иди к Бобриха свой домой!"

Бобер совсем обидный сталь,
Бобер "ананьевски!" сказаль!
Рот насовай себе бросаль,
Потом по улице шагаль.

Когда Бобер тюрьма попаль,
Бобриха нон{8} ему таскаль,
Лиса другой Бобер искал.
На этом басне есть морал:
Чулки капрон Лиса таскай,
Бобер жена свой не бросай!

{1} Хар кун - каждый день.

{2} Керяк - нужно.

{3} Сартарошлык - парикмахерская.

{4} Хайр - до свидания.

{5} Насовай - восточная курительная смесь, которую кладут под язык.

{6} Келяй - давай.

{7} Шара-бара - различные товары.

{8} Нон - хлеб.

Со всем уважением к народам Средней Азии, Закавказья и обитавшим там русским, тюркско-русский суржик формировался не в результате попытки русских говорить на тюркских языках, а наоборот. Потому что в совковые времена тамошние русские были, в основном, крупными и мелкими руководителями, которых присылали из центра по партийной линии - "насяльниками". Как только государственный Колосс на глиняных ногах зашатался, все русские руководители полетели из национальных республик. А потом и средний персонал - научные сотрудники, например - применительно к заповедникам.

Сайт журнала
"Тёмный лес"

на сайте "Тёмного леса":

Страница "Литературного Кисловодска"

Страницы авторов "ЛК"

"Литературный Кисловодск", N85, N86, N87, N88, N91, N92

ПРИРОДНЫЕ СТРАНИЦЫ

Станислав Чугай

Каменское

КАСАТОЧКИ
(Конечная история)

Повесть

ДРУЗЬЯ. "ПРЕПОДЫ".

ГЛАВА 4
НАРУШИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ

Глава 5
ТОЛИК. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

Глава 6
БИОСТАНЦИЯ В ЯЦКОМ

Глава 7
ГОПНИКИ И ТАРАНЕНКО

Глава 8
ШЕФ И ПАРТИИ "ПРЕПОДОВ"

Лиса и Бобер

(узбекская народная басня)

ПОДЕЛИТЬСЯ:

Сайт журнала "Тёмный лес"

на сайте "Тёмного леса":

Страница "Литературного Кисловодска"

Страницы авторов "ЛК"

"Литературный Кисловодск", N85, N86, N87, N88, N91, N92

ПРИРОДНЫЕ СТРАНИЦЫ

Станислав Чугай

Каменское

КАСАТОЧКИ (Конечная история)

Повесть

ДРУЗЬЯ. "ПРЕПОДЫ".

ГЛАВА 4 НАРУШИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ

Глава 5 ТОЛИК. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

Глава 6 БИОСТАНЦИЯ В ЯЦКОМ

Глава 7 ГОПНИКИ И ТАРАНЕНКО

Глава 8 ШЕФ И ПАРТИИ "ПРЕПОДОВ"

Лиса и Бобер

(узбекская народная басня)

ПОДЕЛИТЬСЯ:

Сайт журнала
"Тёмный лес"

КАСАТОЧКИ
(Конечная история)

ГЛАВА 4
НАРУШИТЕЛИ СПОКОЙСТВИЯ

Глава 5
ТОЛИК. ЗООЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

Глава 6
БИОСТАНЦИЯ В ЯЦКОМ

Глава 7
ГОПНИКИ И ТАРАНЕНКО

Глава 8
ШЕФ И ПАРТИИ "ПРЕПОДОВ"