Страницы авторов "Тёмного леса"
Страница "Литературного Кисловодска"
Номера "Литературного Кисловодска" в формате PDF
Пишите нам! temnyjles@narod.ru
Трудно поверить, но Миша Ауфидерзейн не прижился на исторической родине. И года не прошло, как этот чудак, любитель приврать, снова появился у нас в гараже. Тут же был окружен и засыпан вопросами: как да что, в отпуск или совсем? Правда, что у них там рай?
- Кому рай, а кому хоть помирай, отставку взял подчистую, - неохотно заговорил Миша. - Плевать я не хотел на эту Германию. Эти немецкие немцы русским немцам в подметки не годятся. Какие-то буки заторможенные. Простофили несчастные. Ни фантазии в них, ни проворства, ни самодеятельности нет. Вот наши немцы совсем другого склада люди. В Казахстане, помню, было: землячок прораб жалуется: "Миша, в материальном отчете прет "красным" деловой горбыль и мешает на участке, не найдешь ли ему сбыт, хоть рубля по два за штуку?" Еще бы. Выписывает туфтовую накладную на колхоз "Червонно дышло". Погрузили штук пять-десять этих горбылей, и погнал я километров за двенадцать в немецкий поселок. Заезжаю, смотрю, у колодца стоят мужики истинные арийцы. Останавливаюсь за колодцем товаром на обозрение. Задираю капот, якобы мотор перегрелся. Гляжу, они вылупились, врубили дальний свет на мой горбыль. Толкуют по-немецки, кому сколько хотелось бы иметь оной древесины. А я по-русски: "Здорово, мужики, почем ведро воды, коня напоить?" "Вода у нас бесплатная, а ты продай с десяток горбыля, по трояку за штуку дадим". А я им: "Оно бы не помешало, но на свободе вольготней". Они опять по-немецки заговорили. "Хороший горбыль и по четыре не жалко отдать, но поросенок русский несговорчивый. Цену набивает". И опять на русский перешли: "Давай по четыре - за штуку?" "Нет, - говорю, - если покупаете - то весь. По домам развозить не буду, неровен час, и по пять рублей, - показываю пальцем вверх, - там не поверят". К согласию пришли. Получил бабки, сел в кабину и попрощался на немецком языке: "Извините, мужики, что дорого продал. Это вам за русского поросенка, ауфидерзейн". А они вдогонку: "Немец, немец, а плут". Или вот случай был в Вязниках в заготовительных мастерских. Снабженец немец по фамилии Шнобель. В Германию он не ездок, чалился два года. В Шпаковке его каждая собака знает. Приезжаю как-то раненько утром, а он подзывает: "Миша, вчера с начальником цеха малость "погудели" до полночи, головки болят, надо как-то бы подлечить. Погрузи десяток листов железа, отвези цыганам, они у себя гробницы, ворота стряпают, по четыре рубля за лист дают". Я знакомого работягу за хобот, толкую: "Дело магарычевое, велено погрузить десять листов, но мы будем брать по два - получится двадцать. Наблюдение ведется из окна, пересчитывать не придут, подстраховываются. В случае меня припутают, скажут: "Не видали, не знаем, украл". Сбагрил я железо цыганом по пять рублей за лист. К девяти утра уже забегаю в лавку. Старушки в очереди стоят. Я мимо них к продавцу: "Лена, надо три бутылки водки". Та отлуп: "Приходи к двум часам, хоть четыре бери". "Леночка, срочно надо, бригада могилу копает, обмыть квартиру надо новоусопшему, таков обычай". В разговор вступили старушки: "Лена, святое дело. Отпусти. Если что, мы тебя в обиду не дадим. Горой встанем. А кто умер?" "Вы его не знаете,- говорю, - снабженец Шнобель". "Как не знаем? Вчера только уж дюже веселеньким был, водку покупал. Надо же, недавно дворец отгрохал, а пожить не пришлось. Царство ему небесное". "Отвеселился, бабушка, грустить время пришло. А в царстве небесном ему будет не хуже, чем во дворце". Бутылки в сумку и ауфидерзейн.
А в Германии я устроился возить всякие продукты от хозяина по магазинам. Развожу курятину, по десять штук в упаковке. Пригляделся - никто не считает. Грузят, выгружают и никакой тебе отметчицы. Из одной упаковки - курочку, из другой - петушка. Мамуля, жарь, парь, вари.
Купил, хотел заплатить, не догнали. Мамуля в крик. Спокуха, родная, все окей. Вожу сахар в мешках, созерцаю - та же картина: никого с карандашом, никакого учета. Им, детям загнивающего капитализма, неведом лозунг "Социализм - это учет и контроль". Мешочек - домой. Мамуля, не паникуй. Все шито-крыто. Заварганим самогон. Дня через три зазывает босс, деляга, вроде нашего Шнобеля. "Миша, тебе зарплаты не хватает?" "Хватает, шеф, все чики-чики. Сыт, пьян и нос в табаке". "А мешок куда делся с сахаром, пропал?" "Да что вы говорите? - делаю удивленную рожу. - За переездом крутой поворот, наверно, свалился. Кто-нибудь подобрал и чаек попивает". Садится ко мне в машину поехали. Думаю, разбираться едет. Ерунда, спишется по акту. На повороте добавил газу, чтоб мешки послетали. Останавливаюсь - черта рыжего, как приклеились. Босс командует снять мешок. Снимаю, кладу на обочину. Поехали, разгрузились. Через три часа едем назад - мешок лежит. Во, думаю, дураки, во ротозеи, зажрались. Босс машет, дескать, поехали, пусть себе лежит. Хорошо, радуюсь, ночью-то упрут, куда они денутся. Еду утром - лежит. Дождь идет, какой-то недоумок дощечку подложил и укрыл целлофаном. Ну идиоты, обнадежили. Знал бы, что такую свинью подложат, ночью бы на плечах унес. Вечером снова босс приглашает и этак спокойненько глаголет: "Миша, я вынужден тебя уволить. Могу оставить лишь при одном условии: приклеиваешь на грудь и спину на один год ярлыки с надписью "вор".
Я - вор!? Меня выставить на посмешище!? Я был ошеломлен. Никогда не знал большего оскорбления. Мне тут же захотелось его убить, но прежде зачитать приговор, чтобы он знал, за что. Мне не хватало немецких слов, и я понес его по-русски: "Ах ты, подошва! Ублюдок недоразвитый, паскудная ты тварь и хмырь, буржуйское отродье! Забываешься, что мы вас, вооруженных до зубов, положили на лопатки. Не мы к вам лезли отнимать, а вы к нам, ненажорные утробы. Вы у миллионов людей отняли и исковеркали жизнь. По вашей подлой милости мы были изгнаны с обжитых, благоустроенных мест и стали спецпереселенцами. Отцы и матери наши работали день и ночь, чтобы скорей своротить вам шею. А дети голодали, побирались и приучались воровать". Меня еще больше ожесточало его надменное, победоносное молчание и то, что он не понимает, о чем я кричу. Но вдруг он чисто по-русски заговорил: "Успокойся, Миша. Спасибо, что просветил. И катись-ка ты колбасой в свою немытую Россию!" И я успокоился. Дал ему в лобешник так, что он опрокинулся вместе с креслом. И, действительно, пришло успокоение. Остыв, осознал, что придется отведать цивилизованной тюряги. Он оказался российским немцем. Приехал значительно раньше. Притасовался, вышел в люди, возомнил себя коренным европейцем. И ведь не пожаловался, снес оплеуху. Стерпел. Значит, осталось в нем что-то русское. А я вот благополучно вернулся. Пойду к директору. Не знаю, примет ли снова на работу?
Мы думаем, что примет. Нам он нужен. Без него жизнь будет очень грустной.
Никодим Никанорович, еще работая шофером, уверовал, что он рожден быть руководителем, и ничего тут удивительного, выпала планида, так легла карта. Любил он свои должности и ревностно оберегал.
За крутость характера его поначалу назначали звеньевым на перевозке зерна, удобрения и на других горячих плановых работах. Руководство узрело в нем командирскую хватку и предложило возглавить бригаду ремонтников. На что Никодим безоговорочно согласился и рьяно принялся за дело. Ему понравилось управлять коллективом из десятка человек. Сам он физически почти не участвовал в работе. Суетясь, бегал выписывать запчасти. Расставлял слесарей на авральный выпуск машин из ремонта, подсказывал, как оперативней установить тот или иной агрегат на место, покрикивал на некоторых за нерасторопность. А как же, на то и поставлен.
Вышестоящим его бурная деятельность пришлась по нраву. Вскоре был назначен завгаром. А с увеличением технического парка и изменилось название должности - начальником транспортного цеха.
Всего трудней ему удавалось с повышением преображаться, вживаться в роль равного специалиста среди агрономов, управляющих отделений, зоотехников. На планерках они, будто в насмешку изъяснялись непонятными словесами: "критерий, квинтэссенция, дифференциальный". Хоть дифференциал он знал - механизм заднего моста машины, а с какой стати о нем толкует ветеринар? Тут, понимал Никодим, совсем не его стихия. Будто у коровы или барана задний мост с таким же устройством. На оперативках, когда ему приходилось выступать, он мекал, бекал, хоть мысленно тщательно готовился применить красное словцо. Не получалось. Переживал эти моменты. Поступить хотя бы ему в техникум заочно и познать эти словесные премудрости. Да куда теперь? Уже - 35. А учеба ему эта еще с самого детства, что нож в сердце.
Устройство машины и трактора знал и общение с механизаторами, полагал, нашел единственно правильное - не цацкаться, самое подходящее - повышенный тон. Подойдет к одним и этак в приказном порядке:
- Даю один день на профилактику! Вам ясно?!
Пошел к другим:
- Три дня на сборку и не часу больше! Усекли?! Дерзайте, свирепствуйте! К понедельнику машина должна быть на линии!
И тогда шофер жертвовал выходными, чтоб уложиться в срок. А то соберешь потрепанную кем-то машину с опозданием, попадешь в немилость. А кому это нужно? Подловит на шабашке, или в другом неблаговидном деле, тогда припомнит и эту оплошку. Вынесет свой излюбленный диктаторский приказ: "К стенке и на вызвездацию!", Что означает: машину поставь к стенке и по статье - вон! Иногда руководитель охлаждал его пыл. По статье, мол, увольняют после двух-трех порицаний, но он всё равно пугал, чтоб держать шоферню на дистанции.
А те посмеивались над его властолюбием и за глаза нарекали его разными кличками: оратором, самородком, самодурком. Однажды заметили, что он ходит как-то бочком и сидит на уголке стула одной половинкой. Заподозрили - пристала какая-то хворь. Подослали водителя-умельца, который мог лизнуть и тявкнуть, разузнать, что за недуг его тревожит, может, чем помочь. Тот и подкатился с расспросами:
-Что-то ты, Никанорович, гнешься, радикулит, что ли прихватил?
- Кой черт дерикулит, еще хуже - геморрой! Это такая зараза, если у тебя болел когда-нибудь зуб, дык представь себе, - и он назвал очаг болезни техническим термином, - отверстие, полное больных зубов. И как обращаться к врачу, если она женщина?
- О, Никодим Никонорович, да это же ерунда! Чего ж ты раньше не сказал? Излечивается проще простого. Нужно всего-навсего пучок ваты и пузырек скипидару.
- Где ж его взять, этот скипидар?
- Да я сейчас смотаюсь в аптеку, привезу. - Тут же пошел он к машине и шепнул ребятам, какая предстоит процедура излечения начальничку, и поехал за лекарством.
Через полчаса "лекарь" вернулся со снадобьем. Порекомендовал в качестве процедурного кабинета общественный туалет, расположенный в углу двора. Квалифицированно посоветовал: обильно смочить вату скипидаром и поглубже затолкать в нужное место. А какой-то недоумок, скорее электрик, сболтнул конторским и те тоже, как и шофера, стали наблюдать из окон, что получится из предстоящего лечения. Прошло не больше трех минут, как Никодим Никанорович скрылся в сортире, и вот уже выскакивает, как ужаленный, держа одной рукой полуспущенные брюки, второй - жестикулируя, показывал на стоянку машины и кричал: "К стенке, сволочь, и на вызвездацию!". Конечно, следовало бы этого эскулапа-самородка турнуть по статье, грех ведь смеяться над больным. Но руководитель не узрел состава нарушения трудовой дисциплины, посчитал этот казус обоюдным невежеством. Конечно, Никанорович заточил зуб на лекаря-злодея, но удивительное дело, дня через три болезнь отступила и трудящиеся коллектива воочию убедились, что оный метод исцеления приемлем, и дает быстро положительный результат. Некоторые на всякий случай записали себе на заметку рецепт, авось пригодится.
Вскоре этот случай стал забываться. Все стало на свои места и жизнь, как выражаются шофера, поехала по накатанной колее.
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "Литературного Кисловодска"
Последнее изменение страницы 9 Aug 2026