"Литературный КИСЛОВОДСК", N91 (2025г.)

Вера Сытник, член СПР

Ессентуки

РАЗГОВОР

Барсуков и Кривошеев шли по парку и вели разговор, увлёкшись настолько, что не замечали, как иногда останавливались и размахивали руками.

Стояли первые солнечные дни после затяжных февральских туманов, которые захватили и середину марта и вклинились в начало Великого поста. Как-то вдруг наступило долгожданное тепло: пробилась трава, набухли почки и нежно запели пташки в кустах. Невидимый дятел яростно долбил дерево. Дробь разлеталась по аллеям, заставляя людей прислушиваться, радостно поднимая брови. Молоденькие сойки удивлённо таращились на мир чёрными глазками, распуская хохолок, будто проверяли способности своего оперенья. Беспардонные белки, давно съевшие зимние припасы, бегали едва ли не под ногами прохожих, выпрашивая угощение.

Барсуков и Кривошеев шли без шапок, в широко распахнутых куртках, с телефонами в руках. По-весеннему энергичные, по-юношески здоровые, оба среднего роста, темноволосые. Только у Барсукова лицо было узким, с длинным подбородком, а у Кривошеева напоминало добродушную рожицу медвежонка. Оба учились на третьем курсе педагогического института, верили в Бога и держали пост. Они и сблизились на этой почве. Больше никто из их группы не верил в Бога, а они верили, может быть, потому что в детстве посещали воскресную школу при Пантелеимоновском храме. В детстве Барсуков и Кривошеев не дружили, но когда встретились в институте, потянулись друг к другу и сделались добрыми товарищами.

Приятели только что вышли из храма, где поставили свечки и написали записки на пост. Исполненные благостной важности нарочито широко перекрестились и вышли во двор. Перед входом на территорию храма, у чугунных резных ворот бродили и сидели на раскладных стульчиках тучные, хмурые, уныло одетые женщины в чёрных платках. Они протягивали руки и настойчиво, а вовсе не просительно, приговаривали:

- Подайте во славу Божию, а мы за вас помолимся.

Барсуков подал одной из них, Кривошеев лишь брезгливо посторонился. Барсуков сразу ничего не сказал, а удалившись от ворот, спросил:

- Почему ты никогда не подаёшь милостыню?

- Подаю! - живо возразил Кривошеев. - Но только тем кто понравится. А этим, у церкви... Наглые они сильно, готовы деньги из рук вырвать.

- Неважно, наглые или не наглые. Тебе какое дело до их характеров? Подай - и точка. Господь велит: возлюби ближнего своего.

- А если нечего подать?

- Тогда скажи просто: "Господь подаст", чтобы умилостивить человека. Но ты и этого не говоришь.

- Не говорю, потому что не хочу. Зачем говорить, если не чувствуешь жалости? Если не имеешь любви? Ведь это будет лицемерием.

- Совсем нет. Это будет утешением для нищего. Принудь себя, скажи и утешишь человека. В пост это особенно важно.

- Для кого важно?

- Для того, кто у тебя просит. Для сирых и убогих.

- Ты не прав. По мне, так это важно не для просящего, а лично для меня.

- Вот как? Почему?

- Ну, как же? Смотри, ты говоришь, "сирым и убогим". Да, конечно, им не всё равно, подам я им или не подам. Подам, порадуются, а не подам, так ещё и злое слово бросят мне вслед. Тут важно именно мне проявить доброту. Искреннюю, от сердца, понимаешь? Подать с любовью и так, чтобы не выставлять свой поступок напоказ, как это делаешь ты. А если у меня нет ни капли любви к тем жадным побирушкам? Что же, я должен переступать через себя?

- Другой раз и переступить можно. Всё во имя Бога! Но что ты только что сказал? Я даю милостыню ради показухи? Ты это серьёзно?

- Серьёзно, - набычился Кривошеев и остановился. Он приподнял руку и щёлкнул пальцами, подбадривая себя, словно говоря: а, была не была!

- Давно хотел тебе сказать... Сегодня, видишь, к слову пришлось.

- Объясни, объясни! - крикнул Барсуков и тоже остановился. Его подбородок задрожал, глаза из серого приобрели угольный оттенок. И стало видно, что Барсуков имеет страстный характер и дурную привычку раздувать ноздри, когда ему что-то не нравится.

- Объяснись! - грубо повторил он и ткнул Кривошеева в бок телефоном.

Кривошеев отступил на шаг и, глядя ему прямо в глаза, раздельно произнёс:

- Ты. Всегда. Подаёшь. И оглядываешься. Ищешь взглядом. Видел ли кто тебя? - Кривошеев секунду помолчал и выпалил: - А если никто не видел, делаешь такое лицо. Пренебрежительное! Будто ты самый лучший, а остальные все дрянь, серость. Лучше и не подавать, чем вот так, с презрением. Ведь это гордыня! Грех великий.

Кривошеев опустошённо замолчал, неуверенный, правильно ли он сделал, обвинив ближнего в фарисействе? Может, стоило попустить, дать другу самому осознать свой грех и потихоньку справиться с ним? Но, вспомнив жест, с каким тот бросал мелочь, и то, с каким ледяным выражением лица он это делал, как долго сыпал копейки в стаканчик, как свысока смотрел на попрошайку, Кривошеев почувствовал, что ему претит такое поведение человека, с которым он знаком целую вечность. Особенно сегодня, в Великий пост. Впервые с неприязнью посмотрел он на Барсукова.

Молчал и Барсуков - больше от неожиданности, чем от обиды. Он во все глаза смотрел на товарища и, казалось, справлялся с желанием ударить его.

- Надо же, какой правильный выискался, - с уничижительной ухмылкой произнёс он, ехидно щурясь на Кривошеева. - Почти святой. Нет, не святой. Ты просто скряга! Скряга и жмот. Копеечки жалко!

- Не в копейках дело, а в том, чтобы делать всё с чистыми мыслями, без превосходства, без гордыни, - хмуро сказал Кривошеев и пошёл вперёд.

Барсуков догнал его и дёрнул за куртку.

- Я понял, ты ведь в Бога не веришь, а только прикидываешься. Как я тебя раньше не разглядел, такого жадину?

- Разве вера в Бога измеряется только милостыней? - Кривошеев старался не обострять ситуацию, видя, как разгорячился друг. Но того понесло.

- Чем же ещё? Конечно, милостыней, добрыми делами!

- Вот именно, "добрыми", это ты верно заметил. Но.

- Продолжай, продолжай, - кипятился Барсуков.

- Только у тебя они почему-то выходят злыми. Сначала дашь, а потом из себя выпрыгиваешь, чтобы показать, какой ты хороший. Да вот, недавно на семинаре дал Таньке книгу, а потом так на неё, на Таньку, великодушно глядел, что Танька не выдержала и швырнула тебе её назад. Или мне подарил, как ты сказал, флешку с лекциями по античности, и после этого тебя прямо раздувало от гордости, когда спрашивал, понравились ли мне записи. Так и с нищим, подашь, а потом пыжишься от собственной значимости.

Кривошеева тоже понесло. Он почувствовал: ещё минута, и дружбе конец. Конец долгим разговорам о благородстве профессии педагога, бесконечным спорам о том, как преподавать историю, с уклоном на современность или на прошлое, и таким вот походам в церковь, которые давали им обоим чувство спокойствия и уверенности в себе. Но, с другой стороны, Кривошеев увидел, что Барсуков совершенно не понял его, совершенно не проникся волнением Кривошеева за его, Барсукова, душу! Кто он ему после этого?

Они стояли друг против друга, чужие, озлобленные, и каждый думал о собственной правоте. Каждому казалось, что Бог на его стороне, а другой глубоко заблуждается. Каждый хотел настоять на своём, а потому напряжённое молчание затягивалось. В этот момент оба решали один вопрос, идти дальше вдвоём или разойтись в разные стороны? Хотелось разойтись, намеренно повернуться к товарищу спиной, но что-то удерживало, и они оставались на месте. Может быть, потому что больше в их группе, состоящей из тридцати человек, в Бога никто не верил?

Постояли несколько секунд, с ненавистью глядя друг на друга, и пошли дальше.

Дело происходило в Курортном парке. Здесь всегда много народа, большинство тех кто приехал в Ессентуки "на воды". Отдыхающие прохаживались по аллеям от бювета к бювету, и редко, очень редко некоторые из них подавали двум-трём нищим. То были постоянные обитатели парка: худенькая женщина с острыми глазками, зимой и летом закутанная в платок, и два безногих в колясках: один - с пропитым страдальческим лицом, второй - с крепко сжатыми губами, трезвого вида. Женщина ко всем приставала, первый инвалид заискивающе ловил взгляды прохожих, а второй безучастно молчал, уставившись в одну точку на тротуаре. Вот ему-то Кривошеев и подавал. От женщины отмахивался, а мимо пропойцы пробегал не глядя.

Сегодня троица была на месте, все находились недалеко от центрального бювета. Кривошеев и Барсуков при случае всегда заходили сюда выпить минеральной воды. Зашли и сегодня. Купив по пластмассовому стаканчику, молча выпили, стоя на крыльце. К ним подскочила женщина:

- Подайте, люди добрые!

Для убедительности она сунула пустой стаканчик под нос Барсукову. Тот, ещё находясь под воздействием недавней ссоры, гаркнул:

- Отстань!

А Кривошеев выгреб мелочь из кошелька и кинул её женщине. Потом подошёл по очереди к инвалидам и подал им по пятьдесят рублей бумажками. Сделал он это с каким-то внутренним отчаянием, с тягостным ощущением чего-то непристойного, не угодного Богу. Внешне это, должно быть, выглядело как суета и неуверенность. Кривошееву казалось, что он смешон и неловок со стороны, что все видят его смущение и готовы рассмеяться. Он толкал бумажные купюры в руки инвалидов и не понимал, почему те не говорят своё обычное "дай Бог здоровья"? Почему молчат и не прячут денежку в недра тряпья, надетого на них?

Всё это Кривошеев отмечал краешком своего сознания, в то время как весь его ум был направлен на осмысление ситуации: ведь он действовал, руководствуясь разумом, а не сердцем. Кривошеев не то чтобы преодолевал себя, подавая тем, кто ему не нравился, нет. Но, подавая без любви, он как будто бы хотел проверить себя, как это - дать милостыню без любви? Всё в нём воспротивилось искусственности собственного поступка. Всё встало на дыбы, словно кто-то сильно встряхнул его.

Естественно, раздача милостыни не добавила благости в душе, не принесла облегчённой радости. Кривошееву стало стыдно. Он зачем-то сказал второму инвалиду:

- Будьте здоровы.

После чего вернулся к Барсукову, продолжавшему стоять на крыльце перед бюветом и мрачно наблюдавшему за действиями Кривошеева. Они пошли дальше, так же молча, ещё более недовольные, чем двадцать минут назад.

- Согласись, ведь ты подал сейчас демонстративно, чтобы укорить меня. Ведь так? - въедливо спросил Барсуков, намереваясь продолжить ссору.

Но Кривошеев, только что испытавший досаду за свой неискренний поступок, не слышал его, продолжая стыдиться самого себя.

- Я спрашиваю, - настойчиво продолжал Барсуков, - ты специально укорил меня, когда сейчас подал милостыню тем, кто тебе не нравится и кому ты никогда не подаёшь?

Его узкое лицо совсем вытянулось от злости. Он теперь не щурился, что являлось признаком гнева, а в упор смотрел на Кривошеева, жестом остановив приятеля. Кривошеев наконец понял, о чём его спрашивают, и захохотал.

- И снова ты не прав! Ты всё переводишь в свою сторону! Думаешь, я нарочно сделал выпад против тебя? А вот и нет. Ха-ха-ха! Представь, я думал о себе. Вернее, о себе и твоих словах о том, что ради Господа иногда нужно и через себя переступить. Я попробовал это сделать. По твоему совету. И...

Кривошеев смолк. Хохот принёс ему небольшое облегчение, но продолжать не хотелось, хоть душа и желала выговориться. Он с сомнением посмотрел в глаза Барсукова.

- И что? И. Продолжай! - в нетерпении ждал тот. - Попробовал сделать, и что?

В глазах Барсукова Кривошеев неожиданно уловил беззащитность и робость. И вспомнил, что Барсукова вырастила и воспитала одна только мать. Что у него не было отца и даже бабушки с дедушкой. Что Барсуков был самым бедным в их группе. И даже при этом делал подарки товарищам. Что подавал всем нищим в отличие от него, Кривошеева, благополучного во всех отношениях, но подающего милостыню выборочно. Кривошееву стало жаль друга, безумно больно за него.

В эту секунду его осенило: он увидел ситуацию под другим боком! И сказал Барсукову вовсе не то что хотел сказать. Намеревался о том что смог переступить через себя и подать милостыню. Подать-то подал, но столько стыда испытал! Хотел сказать, что Барсуков всё же не прав и без любви нельзя подавать. Теперь же, когда его осенило, он вдруг полюбил всех: и хмурых женщин у церкви, и попрошаек в парке, и людей, идущих по аллеям, и особенно Барсукова. Ему открылось, что любовь иногда нужно разбудить в себе, вызволить её наружу из глубин затемнённой души, и тогда мир засияет красками. Торопясь, чтобы ничего не забыть, он затараторил:

- Ты прав, ты оказался прав! Даже не представляешь, насколько ты прав, Барсуков! И даже не представляешь, как низко я себя чувствую. Да, да, именно переступить! Именно через свои принципы, чтобы вывести любовь на свет божий!

Барсуков слушал с изумлением. С трудом выдавил из себя "прости" и быстро пошёл вперёд. Кривошеев догнал его, дружески хлопнул по плечу. Приятели переглянулись и, словно сбросив с себя несколько лет взрослой жизни, как мальчишки, побежали наперегонки к выходу из парка.

29-30 марта 2024 г., Ессентуки

Вера Сытник. Тёмушка (рассказ)

Вера Сытник. В курортном парке (очерк о Ессентуках во время пандемии)

Вера Сытник. Город среди камней (очерк о Китае)

Страница "Литературного Кисловодска"

Страницы авторов "Литературного Кисловодска"

Последнее изменение страницы 27 Jul 2026 

ПОДЕЛИТЬСЯ: