Страницы авторов "Тёмного леса"
Страница "Литературного Кисловодска"
Номера "Литературного Кисловодска" в формате PDF
Пишите нам! temnyjles@narod.ru
Как писал Паустовский: "Счастлив тот, кто не был на войне". Но война прошлась по всем. Мы, дети, не были в окопах, под пулями, но чувствовали её во всём: нас изводил холод, голод и общая обстановка громадного напряжения военного времени.
Мы с братом, дети войны, вспоминаем её отрывками, чередой неменяющихся кадров, как бы застывших в памяти. Особенно остро в моем мозгу и, как говорил брат, у него тоже, запечатлелись жуткие звуки от завывания сирены, когда охватывает страх и хочется, закрыв уши, бежать, падать, исчезнуть. И ещё война запомнилась затхлым, тяжёлым запахом бомбоубежища, холодом, болью обмороженных пальцев и мечтой о белом хлебе с изюмом.
В 1993 году, когда борьба шла за "Белый Дом" и трассирующие пули летели с пронзительным свистом со стороны Арбата в наши окна на Сивцевом Вражке, я инстинктивно бросилась на пол, закрыв уши руками: сработал эффект войны, подсознательная память тех далёких лет.
Вот кадр из детских лет: начало войны, лето 1941 года, мы бежим по перелеску, вблизи от дома в щели, как тогда называли окопы, но не успеваем добежать. Слышится жуткое завывание бомбы. Вот она уже над нами. Кто-то кричит: "Ложись!" И мы падаем, не глядя, в грязь, в сучья, закрыв уши руками и открыв рот. Потом страшный грохот, и волна воздуха сбивает с ног тех кто не успел упасть. Это была первая бомба. Когда очнулись и был "отбой" тревоги, т.е. налёт фашистских самолётов закончился, пошли смотреть неподалёку в лесочке огромную воронку от разорвавшейся бомбы. Подбирали и рассматривали ещё горячие куски разодранного металла. До сих пор помню - серо-серебристый, тяжёлый завитой кусок искорёженного металла от фугасной бомбы - руки обрежешь! - Это была смерть.
Наша семья жила в посёлке Долгопрудный, близкое Подмосковье. Частые налёты, постоянные бомбёжки. И мы уже знали: если видишь бомбу, летящую на тебя - значит, она летит мимо. Как сейчас вижу эту страшную, серую грушу с хвостиком, вертящуюся в небе. Все ближе, ближе нарастающий свист, тело замирает, съёживается в страхе. И тут же взрыв где-то в стороне.
Когда приготовили бомбоубежище в подвале дома, мы стали спускаться туда, как только завоет жуткая сирена. Её было слышно отовсюду. Так и сидели мы с братиком в затхлом сыром подвале-бомбоубежище каждую ночь. Однажды, помню, в бомбоубежище вбежал кто-то с вестью:
"Поймали!" Вместе с другими я тоже выбежала на улицу. В чёрном небе метались длиннющие лучи прожекторов, они искали противника, и вдруг все замерли на одной точке, и мы увидели в перекрёстке белёсых лучей маленький самолёт. Его ведут, лучи передвигаются, и тут же стреляют зенитки. Залп, другой - и самолёт накренился. Нам видно, как он стал снижаться, потом падать носом вниз, за ним светящийся шлейф, послышался свистящий, всё возрастающий звук. Бах!!! - и кругом все закричали, стали обниматься: "Сбили, сбили!".
Бомбили часто, и днём, и ночью. Мама с другими людьми дежурила на крыше дома каждую ночь, сбрасывала зажигалки, проверяла плотность маскировки на окнах. Несколько раз мы, дети, тоже забирались на крышу и даже видели невзорвавшиеся зажигалки, их хватали огромными клещами и окунали в воду или сбрасывали вниз в бочки с водой. Папа, инженер авиаконструктор, работал на заводе N207 с утра до ночи - на заводе или тоже на дежурстве. Он в ту пору участвовал в разработке штурмовика СУ-2 и других видов самолетов: ТУ-2, П-2...
Были случаи, когда ловили диверсантов, мигающих, сигнализирующих пилотам. Весть о них мгновенно разнеслась по посёлку. Рядом ведь был Долгопрудненский авиационный завод. В школу мы уже не ходили. Грохот фронта становился всё слышнее. Говорили, что уже около канала стоит немец. Соседи с ужасом узнали, что их дедушка в деревне недалеко от станции Турист по Савёловской дороге расстрелян немцами как староста по доносу кого-то из своих же односельчан, к тому же он был партийным. Мы только в августе вернулись из этой деревни, родители думали, что там детям можно переждать войну, что война скоро кончится, а она только начиналась...
Вот уже посередине кухни стоит сколоченный папой ящик. Туда мама складывает всё что можно взять с собой. Авиационный завод уже готов и на днях эвакуируется. Мы следом. На путях стоит товарняк. Вагоны приспосабливают для людей. Сооружают полати в два яруса, устанавливают печки буржуйки. Папа принёс туда полуторный пружинный матрац, занял для нас место. На каждую семью 2×1,5м. Пока мама собирала вещи, мы с братишкой потихоньку, чтобы она не видела, запихивали свои игрушки в ящик.
Когда обнаружилась наша затея, мама хотела всё выкинуть, но брат устроил такой рёв, что мама сдалась. И как мы были правы, эти игрушки мама меняла на продукты в далёкой глуши Предуралья. Папа уехал с заводом раньше, а наш поезд долгие 2 недели пробирался среди эшелонов, идущих на фронт. Жили слухами на остановках и от "старшего" по эшелону. Однажды, когда поезд долго стоял посреди поля, старший поведал о составе, шедшем перед нами, попавшем под бомбёжку, и о жертвах. Одна женщина в вагоне стала креститься, стоя на коленях, и кланяться. Я упёрлась в неё взглядом, не понимая, что она делает. Мама меня забрала и долго объясняла, что она молится и просит о прощении и помощи всем людям, за спасение наше. Понять мне было сложно, ведь религия была под запретом, но эта женщина, самозабвенно молящаяся, долго не выходила из памяти. Каким-то нутром поняла, что она делает важное дело.
Особое впечатление осталось от дверей товарного вагона. Они огромные, во всю стену. Открывали их несколько женщин сообща, тянули за ручку, и двери, разогнавшись, продолжали скользить на колёсиках. Для детей это была опасная игра - подсовывать ногу и быстро её убирать. В открытые двери можно было упасть как в пропасть. Ни ступенек, ни подножек не было. Мамы кричали, волновались. Но зато появлялся воздух и свет. Большую часть дороги ехали в полутьме, одно маленькое окошко светилось в углу вагона.
Мы проехали в основном без происшествий. Помню, на стоянках женщины меняли разные вещи на еду, удивлялись и огорчались скаредности местного населения, которое ещё не хватило военного горя. Путь был длинный, но вот мы приехали в Пермь. На улице мороз свыше 30-ти градусов. Пока выгружались из вагонов, устраивались в бараке, я стояла на улице около вещей и отморозила пальцы рук, одежда наша не была рассчитана на такие морозы. Боль - до слёз. Спасалась холодной водой: опустишь пальцы в воду - сначала очень больно, ломит, потом отпускает.
Барак, куда поселили всех приезжих, длинный, как мне казалось, бескрайний, был разделён надвое. Посередине проход. Мы опять поставили свой матрац и втроём ночевали, папа работал и жил при заводе. Народу много, общежитие без каких-либо разграничений, все вповалку. Плачи, визги, ну и всё прочее. Многие оставались жить в вагонах-теплушках, пока не находили более подходящее жильё.
Вскоре папа перевёз нас к дальним родственникам в поселок Лёвшинский, который находился рядом с большим железнодорожным узлом Чусовая, там же - депо, завод по ремонту вагонов. Дядя Гриша - заведующий почтой, живёт тут же при почте со своей женой Марией Андреевной. Первый этаж - почта, второй этаж занимали они, две маленькие комнатки и кухня с русской печкой. Одну комнату отдали нам. Папа в это время работал на заводе, он был инженером-конструктором, и приезжал к нам только в воскресенье. Началась жизнь в эвакуации.
Череда кадров, хранящихся в памяти, из старой затёртой "видеоплёнки", уже без звука, но узнаваемой и такой дорогой для меня. Везде в этих кадрах главным героем был мороз. В тот год меньше минус 30-ти градусов не было, порой доходило до минус 45-ти.
Мои воспоминания яркие, чёткие, как будто события происходят сейчас. Учебный год продолжается, и мне пора в школу в первый класс. Рано утром выхожу за ворота дома.
Кругом кромешная темнота. Куда идти, где школа, спросить не у кого, безмолвный мрак, только звёздный купол неба над головой. Улица широкая, безлюдная, домов не видно - темно. Чувствую себя заброшенной, несчастной. Всматриваюсь в темноту, где-то вдали мерцает слабый огонёк, отражаясь в огромных сугробах. Бреду туда по протоптанной в глубоком снегу тропинке. Лампочка светится на местной будке - водокачке. Из дощатой стены торчит огромный, как мне казалось, чугунный кран с большой ручкой. Надо на неё надавить и польётся вода мощной струёй. Она плещет в ведро, брызги крупными каплями летят во все стороны, тут же замерзают и вокруг крана увеличивается, наплывает ледяная глыба. Она переливается в тусклом свете единственной лампочки жёлто-коричнево-голубым цветом. Мне мерещатся фантастические фигуры, подмигивающие хитро, то глазом, то ртом. Холодно - руки, ноги мёрзнут, но я всё забыла, стою и смотрю на вёдра, на эту игру света в них и как они наполняются, а потом ставятся новые, и нарастают всё больше эти ледяные чудовища. Интересная игра воды и свет завораживают.
- Девочка, куда ты шла? - кто-то спрашивает меня.
- Ой, где школа? - пищу я.
- Там, - машут мне.
И я плетусь в темноте куда-то, руки опять ноют от мороза. Прихожу, наверно, в середине урока или даже ко второму. Классы смешанные, дети разного возраста, одна учительница. Что надо делать в классе, я не знаю. Писать карандашом палочки по прописям? Ни учебников, ни тетрадей, ни портфеля. Вот такая школа.
После школы у меня большая забота. Добыча еды. Мама после переездов, жуткого напряжения осени 41-го года, отсутствия нормальной еды, свалилась с болями в почках. Ей нужен покой и тепло, она не может даже пошевелиться. На мне большая ответственность, я должна принести еду. Мы беженцы, эвакуированные, ни денег, ни продуктов. В посёлке ремонтные, железнодорожные мастерские и везде есть столовые. Нас прикрепили к одной из них на остатки еды от основных рабочих. Столовая размещается на 2-ом этаже. Для посторонних посетителей к ней ведёт высоченная, как представлялось мне, деревянная уличная 3-х ярусная лестница, запорошённая, вся обледеневшая. Холодно, мороз пробирает, ветер, снег, очередь - длиннющая. Я с бидончиком иду стоять в очереди. После обеда рабочих остаётся, в основном, суп, чаще гороховый. Если повезёт и достанется суп, то с бидоном спускаться по крутой ледяной лестнице очень страшно и даже опасно. Иногда мне писали номер очереди на руке, и я шла греться в маленькую коммерческую лавку. До сих пор помню, в лавке с одной лампочкой полутьма, но тепло. Сладковатый, медовый запах от коврижек дурманит мозг. Они лежат коричневые, лоснящиеся от мёда за стеклянной витриной, а рядом целые хлеба. Но для нас это всё недоступно. Я стояла в углу, боясь, чтобы не выгнали, глотала слезы от обиды, голода и шептала, чтобы Гитлер проклятый скорее сдох, чтобы скорей кончилась война, и чтобы скорей вернуться домой. А война была уже около Москвы.
Часто в этой столовой не хватало еды. Мама нашла знакомую из Долгопрудной, где мы жили до войны, она работала в столовой при железнодорожном депо Чусовой. Станция была крупным железнодорожным узлом. Ходить в эту столовую надо было через множественные пути, стрелки, распределительные горки. Паровозы гудели, вагоны перемещались по путям. Все двигалось, гудело, надо было пересечь все рельсы и не наступить на стрелку. Она была опасная, управлялась на расстоянии из депо, мгновенно меняла положение и защёлкивалась. Попадёт туда нога - не вытащишь. Эта стрелка мне долго снилась как клещ, нападающий на меня своими зубищами.
Но надо идти и не трусить. Дома ждут маленький голодный братик и больная мама. Бидон волочится у меня по земле, оглядываюсь по сторонам и упорно перешагиваю через бесконечные рельсы. Ведь порцию горохового супа я должна принести домой.
Сейчас я удивляюсь, как девочка 8-ми лет не потерялась в новом ей мире, незнакомом, холодном и чуждом, как преодолевала страх, голод, мороз и большую трудовую нагрузку. Наверно, поэтому так жива память тех лет в образах и лицах. Помнится всё в мельчайших подробностях. Как наваждение, иногда снится мне огромный половник с дымящейся похлёбкой, и вот откуда-то сверху он поворачивается, чтобы наполнить миску, но ничего не льётся: он пустой.
Но были и радостные дни.
Вот я сижу в розвальнях, управляет лошадью дядя Гриша, мы мчимся под горку к реке Чусовой. Снег веером взлетает из-под полозьев. Ветер обжигает лицо, башлык на голове заиндевел от моего дыхания, ресницы слиплись. Розвальни слегка подпрыгивают на ухабах, а дядя Гриша покрикивает. От этого ещё веселее, и я счастлива. Доехали до реки Чусовой. Она широкая, мне казалось, бескрайняя, вся белоснежная, искрящаяся тысячами блёсток с переливающимися огоньками на ярком солнце. Смотреть больно, слепит яркостью. Красота, звенящая тишина. Пора соскакивать: дальше дядя Гриша повезёт долгожданный груз по деревням вдоль реки - письма с фронта, а я должна вернуться домой. Идти надо в гору, мороз тут же впивается в тело, захватывает руки, ноги, ветер выбивает слезу, она тут же повисает сосулькой. Башлык с длинными ушами, закрученными вокруг шеи, не спасает. Бежать, скорее, скорее домой, оттаивать руки, ноги, хотя в тепле сначала бывает очень больно. Но в другой раз я опять прошусь и еду к реке. Вот уж правда: охота пуще неволи.
Были у нас и необычные события. Одно из них можно сказать - трагикомическое. Близился Новый 1942-й год. Дядя Гриша заколол поросёнка. Мама в дальней поездке по деревням выменяла на своё синее шёлковое платье и наши игрушки немного муки, масла, да и у Марии Андреевны нашлось коечто. В воскресенье приехал папа, и началось священнодействие: готовка пельменей - традиционной сибирской еды. Тётя Мария приготовила тесто, а папа стал его раскатывать. Он ещё с детства владел этим мастерством. Сначала отрезал часть теста и раскатывал пласт, потом долго вертел, подбрасывал его, насыщал воздухом и только потом начинал вырезать стаканом кругляшки. Но был и другой способ, когда из теста делалась колбаска, нарезались кусочки, затем они раскатывались скалкой - это палка в середине потолще, а к краям потоньше. Папа ею хитро работал вертел, крутил и кругляш получался в центре толще, а края тонюсенькие, для хорошего склеивания. Такой метод дольше, но качественнее. Начиналась лепка. Это тоже искусство. Надо, чтобы пельмень был достаточно наполнен мясом, а фарш должен быть жидким, не густым, тогда пельмень будет сочным - с соком внутри. Конечно, это уже зависит от того, как он был заклеен, чтобы не развалился во время кипения. Только у папы каждый пельмешек получался аккуратный, с маленькими краями и крепко склеенными ушками. Мы сидели с братиком и тоже лепили, но больше пачкались в муке. Важная традиция, соблюдавшаяся каждой семьёй - готовить скопом, от старого до малого и старики, и дети. И вот, всё готово!
Укладываются пельмешки рядками на большую доску, посыпанную мукой, - и на мороз, в кладовку, на будущее. Пришёл праздничный день. Русская печь горит, дрова потрескивают, тётя Мария ставит чугун с водой в печь и идёт доставать пельмени. Но о ужас! Кладовка пустая. Доски чистые, только остатки муки.
Где? Кто? Переполох. Дознание. Но всё впустую. Тётя Мария в страшном гневе. Украли, но кто?! В расстройстве она выбежала на мороз, не покрывшись даже платком. Дядя Гриша ворчит, мама в слёзы. Она боится, что подумают на нас. Но надо знать нашу маму Юлю. Раз не виновата - докажет.
Сейчас же мама приступила к поискам и нашла пропажу. Доска с пельменями в кладовке устанавливалась на подставках, чтобы не соприкасаться с поверхностью, где хранились разные продукты. Мудрая крыса прыгнула на край фанеры с пельменями, тонкая фанера дрогнула и мороженые шарики покатились прямо в ямку за досками. Мама вытащила все вещи из кладовки и только тогда обнаружила крысиную хитрость. Но дней прошло мало, все пельмени были целы. Их собрали, обтёрли, сложили в мешки и подвесили под потолок.
То-то было веселье. Мария Андреевна приготовила ещё шаньги, сибирское лакомство - ржаные с картофельным пюре. Она была мастерица делать тонкий край у ржаной лепёшки. После печи он становился хрупким, пюре зажаристым. Объедение! Праздник состоялся.
Наша мама, всегда была деятельным человеком. Здесь, в эвакуации, она организовала новогодний праздник в школе. Ученики делали ёлочные игрушки из всяких подсобных материалов, из фанерок вырезали фигурки, из тряпочек шили куколок - в общем, творили. Достали ваты, свечки. Привлекли родителей готовить костюмы. Ёлка была до потолка, очень пушистая и душистая. Украшали все вместе. На праздник пришёл местный гармонист. Дедом Морозом была мама, Снегурочкой - её знакомая, тоже приезжая. Водили хороводы, плясали, пели, кто как умел, Оттаяли души малышей, загнанных сюда войной. И местные жители потеплели и стали дружелюбней. Всё бы хорошо, да не учли, что слишком много горючего на ёлке. Как зажгли свечи, ватные и деревянные игрушки стали нагреваться и к концу праздника вспыхнули. Детей тут же вывели на улицу. А взрослые по цепочке с улицы снегом загасили большой огонь, здание не пострадало, даже ёлка осталась стоять, правда немного потемневшая.
Была у нас ещё одна радость. По воскресеньям мы встречали папу на станции. Рядом большой склон в глубоких сугробах и раскатанных ледяных дорожках. Детвора катается, кто как может. Кто смелый, тот на ногах. Мелкота - на фанерках. Мама забиралась в огромную плетёную из рогожи старую корзину с разорванным дном, здесь же валяющуюся, мы с братишкой вместе с ней, папа сзади на ногах и вниз с ветерком и визгом. Внизу корзина обязательно перевёртывалась, а мы кубарем летели в сугроб. Уж тут не до мороза. Снегом растирали щёки, руки и опять на горку.
Но вот неожиданно приехал папа вечером и сообщил, что немцев отогнали от Москвы, военный завод, как тогда его называли, возвращается в Москву, и он уезжает сегодня же. Мы остались в Лёвшинской-Чусовой. Остались ненадолго. Мама получила письмо от папы, что наша квартира занята, а ему дали комнату в общей квартире в центре Москвы на Никитском бульваре, благоустраиваться ему некогда. И маленькая приписка, что он немного опух из-за голода. Мама в ужасе. Она знает, что отец никогда не жалуется. Значит, что-то не так. Она принимает решение возвращаться. В один из морозных дней, где-то в конце февраля, сажает нас с братишкой в кабину рядом с шофёром попутного грузовика, грузит в кузов наш любимый матрац поверх груды автопокрышек, сама садится туда же, и, по морозу движемся в Пермь.
Мы потом долго мёрзли, пока мама договаривалась с начальником поезда специально организованного для возвращающихся работников завода. Наконец, устраиваемся в вагоне в компании инженеров и рабочих с авиационного завода. Поезд, составленный из вагонов пригородного сообщения, без всяких удобств, с деревянными скамьями, не разделённый на купе, срочно направляется в Москву. У нас с собой матрац и большущая сатиновая наволочка тёмно-зелёного цвета с медовыми уральскими пряниками, принесёнными её знакомой. Это наш хлеб и продукт для обмена. Поезд шёл быстро, практически без задержек. Но на редких остановках совершался обмен пряников на какуюнибудь еду. Помню, мужчины подкармливали нас кусочками колбасы. Вот и город Александров, проверка документов, которых у нас нет. Маму ссаживают и она идет доказывать высокому начальству, кто мы и куда едем. А поезд в это время неожиданно пошёл в Москву. Мы в панике, едем без мамы, так и приехали без неё. Встречал нас папа и дедушка. Мне 8 лет, брату 3 года и, конечно, без документов, военный патруль разрешил увезти нас в Чкаловскую к дедушке. Только с приездом мамы с документами и разрешениями мы переехали в Москву.
Москва нас встретила патрулями, заградительными решётками, темнотой и насторожённостью. Было начало 1942 года.
Папа никак не ожидал быстрого нашего возвращения и, по просьбе или скорее по настоянию руководства авиационного завода N30, где он работал инженером, пустил двух мужчин-постояльцев на время с оккупированных территорий. Выселить их уже не было возможности. Мама повесила на растянутых верёвках занавеску из простынь, разместила за ней наш матрац и раскладушку, необыкновенно популярный вид кровати в те времена. Посередине комнаты стояла круглая железная буржуйка, с трубами через всю комнату, ванную и кухню. В углах расположились эвакуированные рабочие.
Квартира была холодная, отопление не работало, о горячей воде никто и не вспоминал. По кухне бегали огромные крысы. Дровяная плита на кухне не грела и не варила: дров не было. Всё что можно было уже сожгли. В ночное время туалет в конце длинного коридора посещать было небезопасно - крысы. Еды, кроме "заварухи" - отруби с кипятком, не было. Мама брала нас в кинотеатр Повторного фильма, что рядом у Никитских ворот, и мы там смотрели подряд несколько фильмов: "Они сражались за Родину", "Антоша Рыбкин", "Джордж из Динги Джаза" и много других. Билет стоил 10 копеек. Кино заменяло нам и тепло, и еду. В перерывах с сухариком пили горячую воду, или чай из сухой тёртой моркови наподобие чая. Школы в Москве не работали.
Центр Москвы был завешен маскировочными сине-зелёными лохматыми сетками, фанерными сооружениями "а ля дом". На Никитской площади и в ближайших дворах было много разрушений от бомб. Налёты были частые. По архивным сводкам с июля 1941-го до середины 1942 года, город пережил 95 ночных и 30 дневных авианалётов при участии более 7-ми тысяч немецких самолётов. Налёты продолжались до августа 1943 года.
Первый этаж жилого дома N2, на перекрёстке Никитской площади и Тверского бульвара, постройки XIX века, после революции был приспособлен под торговлю.
В доме были различные магазины: мясной, бакалейный, кондитерский и др., но сейчас в 41-м они все закрыты, кроме одного коммерческого. Во двор этого дома попала бомба. Взрывом была отброшена далеко по бульвару голова памятника Тимирязеву К.А. (1923 г. скульптор Меркуров С.Д.). Мы ходили смотреть на развалины домов, обезглавленный Тимирязев мне казался "всадником без головы", о котором только что читала мама. На бульваре стояли аэростаты, огромные пузатые, серого, мрачного вида. Они были привязаны к земле. Каждый вечер девушки-солдаты поднимали и несли их по бульвару на верёвках, а потом где-то отпускали в небо. Заградительная система от самолётов работала чётко. Они стояли здесь, кажется, до конца 44-го года. В конце Никитского бульвара, у Арбатской площади, на нас смотрел огромным глазом, около метра диаметром, прожектор - часть оборонительной системы. Часовой не разрешал подходить, но любопытных детей подпускал. Беспризорники-мальчишки бродили по улицам и особенно по бульвару. Надо было быть начеку. Однажды меня окружила толпа ободранных злых мальчишек, требуя денег или еды. Как-то отговорилась или кто-то спугнул, они только содрали шарф и убежали. Совсем рядом с домом. А дома я дрожала и не могла вымолвить ни слова. Мама боялась, что я останусь заикой. Даже в эвакуации в посёлке не было столь опасно ходить одной. Москва как бы замёрзла, замерла и потемнела. Кругом патрули, затемнения, окна в бумажных крест-накрест полосах. Бомбёжки ещё продолжались. Каждый вечер на окно опускалась штора из крафтовой чёрной бумаги.
В Москве школы открылись в 43-м году, наша 92-я школа ещё не работала, и я стала ходить на Садовое кольцо, через разбомблённое здание и его руины в 593-ю школу напротив Американского посольства. Верхние два этажа - женская школа, нижние - мужская. В школе, кроме основных уроков, ученики писали письма на фронт, шили кисеты для махорки, вязали варежки, шили пимы из байковых толстых материалов по определённой выкройке. Обшивали их кантом. Мама брала на дом такую работу, мы ей помогали. Мягкие пимы вставлялись в сапоги как утеплители или использовались в госпиталях. На уроках военной подготовки, разбирали и собирали винтовку, водили в тир стрелять, учились перевязывать, быть санитарками. По весне школьники выезжали за город на сбор молодых побегов хвойных деревьев, молодой лебеды и др. трав для госпиталей. Ярко-зелёные побеги ёлок кисленькие на вкус и с терпким хвойным запахом нам, детям, казались вкуснейшими конфетами, но мы знали, что это для раненых и старались их не есть. Война жила в нас, мы её ощущали и в быту, и в школе. Какое-то особое напряжение, беспокойство владело нами...
Мама за первые годы войны перенесла огромное напряжение: это и голодовки, и наши внезапные переезды, и бесконечный стресс свалил её опять. Перитонит от истощения, заворот кишок, помню такое название. Делали срочную, тяжёлую операцию в Склифосовской больнице. И снова моя забота - снабдить по карточкам семью хлебом, крупой. Карточки не потерять, не перепутать дни, какая из них ИТР, служащие и детские, все карточки - тонкие листки разного цвета в квадратик: зелёненькие, розовые, бежевые. На каждый день -1 квадратик. Я хожу на Никитскую в магазин "круглые ручки" или рядом в булочную, или на Арбат, выбираю, где меньше народу, где свежее хлеб. Карточки ежедневно отоваривали, термин военных лет - вырезали один квадратик. ИТР - 600 гр. хлеба в день, сахара 600 гр. в месяц. Служащие и дети - по 400 гр. Получалась полная сумка хлеба. Однажды молодой парень на бульваре пытался отнять авоську с хлебом, я отбивалась, он сумел украсть только довесок чёрного хлеба. Мама всё равно бранилась, а я ревела.
Никитский бульвар замыкался с обеих сторон 3-х этажными домами аналогичной архитектуры. На Никитской площади в доме на первом этаже была аптека, а на Арбате - как теперь сказали бы, торговый и социальный центр. Там было всё. С фасада, выходящего на Арбатскую площадь, - булочная. Поднимаешься в неё по ступенькам - большой зал, по периметру широкие прилавки с огромными ножами - резаками для хлеба, за ними стоят продавцы в белых одеждах и колпаках, на стенах лотки с хлебом. В углу зала закрытая кабина - с кассиром на высоком стуле. Около стеклянного окошка большой кассовый аппарат с кнопочками, с большой крутящейся ручкой и характерным звонком, что чек готов. Я еле доставала до кассира. За хлебом всегда была длиннющая очередь, но в тепле, приятном хлебном запахе, и ты знаешь, что имеешь право здесь быть и получить свой паёк. Я невольно сравнивала с муками в эвакуации.
С разных сторон здания - магазины Молоко, Кондитерская, Керосиновая лавка, Сберкасса, ремонт обуви и ещё что-то. С торца здания продавали различные кисломолочные продукты, нам очень нравился ацидофилин - сладковато-розоватая тягучая смесь. Периодически его давали для детей бесплатно как лекарство. Помню, я его носила домой в стеклянном кувшине на 1,5 л. и очень боялась по дороге разбить. Иногда доезжала одну остановку на трамвае. Через площадь ходило несколько трамваев: А, Б, 23-й. Их характерные звонки даже в песнях упоминаются: "Весна, весна на улице, весенние деньки, как птицы заливаются трамвайные звонки...".
Самые трудные были 42-43-е годы, но впереди подкрадывалась засуха и снова голод.
Рассказать об особенностях нашей жизни во время войны непросто. Я вспомнила наибольшие трудности. Радость же была необыкновенная в ночь с 8-го на 9 мая 1945 года. По радио в 2 часа ночи, как мне помнится, объявили о капитуляции Германии. Вся квартира высыпала в коридор, все кричали, обнимались, забыв внутриквартирные обиды, тут же достали шампанское и уснуть не могли до утра. А вечером был грандиозный по тем временам салют. Прожектора уже не ловили вражеские самолёты, а освещали огромный портрет Сталина, развевающийся на флаге, подвешенном к аэростату высоко в небе. Многоцветные лучи, так же, как и в 41-м году, бегали по небу, рыскали, а потом собирались в одну точку, и с новым залпом разбегались в каком-то вихре танца. Огни разноцветья, эхо веселья, криков "ура", долго звучали на площади Арбата, полностью заполненной людьми. Все были родными, братьями, бросали кепки, улыбались, и не было большего счастья за последние пять лет.
Наш Эдик, 7-ми лет, любитель путешествий, потерялся в огромной арбатской толпе. Ходили искать всей квартирой. Ночью привёл его милиционер. А он, как ни в чём не бывало, рассказывал о салюте, об огромном портрете Сталина, что он шевелится и как будто плывёт в небе.
В 2015 году 9 Мая в День 70-летия Победы я пошла смотреть салют на Воробьёвы Горы. Сохранилась подсознательная потребность в этот день посмотреть салют. Вновь ощутить необычную радость и гордость: мы победили, всё пережили, помним и гордимся. Народу была тьма. После грандиозного салюта я заблудилась в темноте университетского сада и попала в какую-то ямку, незнакомые люди вытащили за руки меня, угостили шампанским, и до самой ночи мы вспоминали войну.
2025 г.
Татьяна Полякова. Человеческий фактор (Лужковская больница)
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "Литературного Кисловодска"
Последнее изменение страницы 27 Jul 2026