Страницы авторов "Тёмного леса"
Страница "Литературного Кисловодска"
Номера "Литературного Кисловодска" в формате PDF
Пишите нам! temnyjles@narod.ru
Он сидел за столом как-то отрешенно, в нашем оживленном разговоре почти не участвовал, изредка бросал фразу-две. Казалось, он просто устал от дороги. Когда ехали в деревню, он был оживлен, радостно предвкушал встречу с родными местами, всё время рассказывал о своей жизни. Я многое знал о нём: как-никак не один десяток лет знакомы. Но знание мое, как оказалось, было не полным, пунктирным. А тут за этими разговорами все лакуны заполнились.
Родился он в тридцать седьмом году. А в тридцать девятом его отца, главного бухгалтера колхоза, посадили. Дело, по его словам, мутное. Будто бы отец его бросил в урну для бумаг испорченный бланк векселя, заторопился, оформил новый и поехал в банк получать деньги. А сотрудник, его хороший знакомый, увидел то, вытащил испорченный вексель, подправил и пытался по нему получить деньги. Кассирша в банке поправки заметила, почуяла неладное, вызвала охрану. Сотрудника арестовали. Был суд, знакомому дали восемь лет, а отцу моего приятеля - три года за халатность.
В сорок втором отец вышел из заключения и добровольцем ушёл на фронт, где погиб под Сталинградом. Знакомый же остался жить, отсидел весь срок на зоне нормировщиком, вышел после войны, устроился завскладом. Скончался в конце восьмидесятых от рака.
- Такая получилась справедливость. Всё вроде бы правильно, да только отец погиб, а его сослуживец после войны живой, даже на фронт не попал. - толковал он мне со вздохом. - Конечно, зона не курорт, но он живым после войны остался, детей вырастил, а я до сорок четвертого отца встречал.
- Как это?
- А так. Бывало, стою у окошка дедова дома и смотрю на широкий заливной луг между деревней и городком. Зима, все белым-бело. А я стою у окошка и жду, когда на тропинке появится фигура отца в шинели с вещмешком за плечами.
Отца я не помнил: мне два года было, когда его арестовали, но думал, узнаю. Я всех мужиков в деревне знал, и вот стоял у окна, смотрел и ждал незнакомую фигуру: это - отец.
Мать говорила: "Убит отец, похоронка пришла". А я не верил, ждал. Она сначала жалела меня, потом, когда вышла замуж, стала ругать. Я не слушался, ждал, очень хотел, чтобы отец вернулся. До сорок четвертого года ждал, а потом перестал.
- Что так?
- У мамы дочка родилась, сестра моя сводная. Как-то стою у окна, и представляю себе, отец возвращается в родительский дом, а его здесь не ждут: не нужен он, неуместен.
Обидно мне стало. Хоть и не помнил его, но очень любил. И такая боль накрыла, что подумал, пусть уж лучше не возвращается. Так лучше и для него, и для мамы.
Только бабушке с дедом, как я заметил, несладко пришлось. Поэтому и любили меня поособенному. Дед мой никогда меня в обиду не давал, пару раз даже руку отчима перехватил, когда я набедокурил: "Не тронь, - говорит, - не твой. Свою лупи, как хочешь, а внука моего не тронь".
Отчим у меня суровым мужиком был, выпить любил, через пьянку жизнь свою сломал, попал в штрафбат, был ранен, стал инвалидом. Такая история...
- Обыденная и страшная, - подумал я. - Давно его знаю, а не думал, что он такой. За многие годы знакомства он представлялся мне человеком не сентиментальным, практичным, не склонным к порывистым поступкам. В летное училище пошел, думал я, чтобы не возвращаться в деревню. Потом в науку подался, так как ученым платили хорошо.
А выходило, что знание моё было просто домыслами. Жизнь профессионального военного выбрал, чтобы материально не зависеть от семьи отчима. У курсанта и офицера всегда есть свой угол, денежное довольствие. Выпустился лейтенантом, но много летать не пришлось. Стратегические бомбардировщики, на которых он служил штурманом, в ходе хрущевской реформы были уничтожены, его демобилизовали. Пришлось всё начинать сначала, поступать в институт, садиться на студенческую скамью, вселяться в общежитие. Ночами подрабатывал на почтамте разгрузкой почты. Трудолюбивого и способного студента, хорошо знающего математику, приметили на кафедре, после окончания оставили ассистентом. С годами он стал преподавателем, начал вести свой курс, защитился, успешно выпустил несколько аспирантов. Так что непростая у него вышла жизнь, и безденежья хлебнул, и отсутствия нормального жилья. Только в зрелости, когда дети уже подросли, жизнь стабилизировалась.
В деревню он наведывался редко, иногда дня на два-три во время отпуска, чтобы мать проведать. Дольше не оставался. А когда мать скончалась, вообще перестал приезжать.
Посидев с нами, послушав деревенские новости, он встал:
- Пойду пройдусь.
- Я с тобой! - я вышел из-за стола и направился к двери.
- Нет, не надо, - он сделал останавливающий жест. - Я один, у меня дело интимного свойства.
- К Катюхе Шошкиной, небось, пошёл, - сказала сестра, когда за ним хлопнула дверь. - А её нет: тем годом померла. - Она вздохнула. - На кладбище то были?
- Были, были, всех навестили. Кругом чистота, порядок, спасибо тебе!
- Это не мне: у меня сил уже нет. Это Женькины дочки. Весной приезжают сажать картошку и идут на кладбище убираться. То же и осенью, когда картошку копают.
Ругаются на мать, говорят: "Зачем тебе столько картошки? Давай мы тебе пару мешков купим, на зиму хватит".
А Женька упертая: "Помру - и ничего не сажайте, газон у вас будет, да не с цветами, с крапивой. А пока жива, не приставайте. Своя картошка пропасть не даст, в девяностые только ей и спаслись".
Такое дело. Я иногда думаю, почему дети у нас такие? Не хотят своими руками работать, на всё у них, как они говорят, специально обученные люди. А у этих "обученных" руки-крюки, в голове - ветер, апломба - слово не скажи. Дочка кухню мне новую купила, пригласила двух мастеров - повестить, так они в деревянном дому, где и сверлить не надо, толком шкафы не повесили, все вкривь и вкось. Пришлось переделывать, соседских сыновей звать.
Он пришел часа через два. С порога спросил сестру:
- Ты меня где положишь?
- В зале, где раньше лежанка была.
- Как это была?
- Так, сломали её. На что она, когда у нас теперь газовый котёл, отопление, как в городе. Я ещё сомневалась, да дети настояли: "Зачем тебе, мама, лежанка, только место занимает". Ну, и разобрали. Там теперь кровать стоит.
- Сломали, значит. Ну да. - Он чуть поджал губы. - Спокойной ночи.
Утром он встал рано. Сквозь сон я слышал, как он хозяйничал на кухне. Потом на лестнице, выходящей на крыльцо, заскрипели ступеньки.
Когда я поднялся и пришел на кухню, там уже хлопотала его сестра.
- Вот, попробуй творожку. Конечно, не из печки, но все равно вкусный.
Я сел за стол. Сестра подвинула ко мне тарелку с творогом, вазочку со сметаной, блюдо с оладьями: "Угощайся, оладьи с яблоками".
Что и говорить, кулинаром его сестра была отменным. Я прервал своё пиршество только тогда, когда понял, перебираю. Вспомнил поговорку деда: "Жалко не то что съел, а то что осталось".
Он пришёл, когда я заканчивал чаепитие. Поздоровавшись, сказал, чтобы я поторапливался, надо ехать.
- Да ты что? - всполошилась сестра, - не успел приехать и уже уезжаешь? Погостил бы!
- Не могу. Жена звонила, просила поторопиться. Одной в запертой квартире несладко.
- А дочка?
- У дочки ветер в голове. Уже и бабкой стала, а ведет себя, как подросток. Неответственно. Не могу на нее жену оставить.
- А соседи, знакомые?
- Кто будет связываться с человеком, больным деменцией? Выпустить из квартиры нельзя: назад дорогу не найдет. Не помнит, какое лекарство принимала и сколько раз. Неделю назад по этому поводу "Скорую" вызывал, лекарствами отравилась, антидот вкалывали. Такая беда-бедуха! - Он огорченно махнул рукой. - Пойду собирать вещи.
Дорогой он молчал, временами спал, временами смотрел на знакомые пейзажи, вздыхал. Это был совсем не тот человек, которого я вёз в деревню.
Подъезжая к Москве, я забеспокоился, спросил, как он себя чувствует, доволен ли он поездкой:
- Доволен? Это не то слово. С одной стороны, надо было съездить, с другой, думаю: "Зачем?" Радости от поездки никакой, да и чувства выполненного долга тоже. И чему радоваться?
Думал, приеду, посмотрю на родные места, попрощаюсь. Приехал, а их нет. Нет родных мест! Не с чем прощаться: чужая деревня.
Он поморщился и, чуть помолчав, продолжил:
- Всё понимаю, а смириться не могу. Больно. Ходил по деревне и не узнавал. Улицы те же, а дома другие, и люди не деревенские, городские: идёшь мимо - никто не здоровается. Спрашиваешь:
- А где кузница?
Они и не знают, переспрашивают, говорят, что её в деревне нет и никогда не было. Удивляются, когда говорю, что в деревне была конюшня, коровник, ток, на котором подрабатывали зерно, амбары. Для них ничего этого не было.
Не было, ничего не было! Ни барского дома, где размещалась контора колхоза, в которой мать работала, ни магазина, куда бегал пацаном за хлебом и, возвращаясь, втихаря отламывал от ещё тёплой буханки горбушку, не было высоких тополей вдоль дороги, спускающейся к реке, не было ивы над протокой, где я ловил окуней. Не было... - Он вздохнул:
- Сейчас еду и думаю: а была ли моя жизнь? Может, всё приснилось? Понятно, надо смириться: приходит новое время, стирает уклад старого. По большому счету, глупо думать, что после тебя хоть что-то останется. Всё исчезнет. Уйдут внуки, и память о тебе сотрется. - Он усмехнулся. - Таков невесёлый закон природы. Цветы, украшающие клумбу, мало беспокоятся о том, чьи останки облагородили почву, на которой они растут. И нет у них к этим останкам никакой благодарности.
Я высадил его у подъезда. Он, кряхтя, вылез из машины и пошел к дверям нетвердой, шаркающей походкой.
Я выехал из двора и окунулся в сеть московских улиц, в их огни и "пробки". Щётки размазывали по стеклу капли начинающегося дождя, а мне грезился пацан, стоящий у заиндевевшего окна деревенского дома, вглядывающийся в заснеженное поле, и ожидающий, когда на тропке, идущей к деревне, появится незнакомая фигура его отца, погибшего на войне...
Страница "Литературного Кисловодска"
Страницы авторов "Литературного Кисловодска"
Последнее изменение страницы 27 Jul 2026